Старинные часы вдруг страшно заскрежетали перед тем, как отбить очередной час, Костя поглядел на свой хронометр и чуть не подпрыгнул.
– Всё, пора.
Лариса накинула халат и, немного шатаясь, пошла его провожать…
– Ну, – сказал Костя, – до свидания.
Она хлопнула его ладонью по груди, а потом прижалась к нему крепко-крепко и поцеловала в щёку.
– Колючий, всю меня исколол своей щетиной, всю…
Иди, брат! – сказала она удовлетворённо и даже весело.
Костя подумал, что не он Ларисой попользовался, а она им. Оба попользовались.
– Опоздаешь. У тебя эфир, обязательно послушаю тебя. По трассе не гони, будь осторожен… Приходи, я тебя всегда приму.
Костя чмокнул Ларису в нос.
– Бывай, сестра.
– Постой.
Лариса, подмигнув Косте, прислушалась к шумам в подъезде, тихо повернула ключ в замке, приоткрыла дверь, высунула голову на лестничную клетку, увидела, что никого нет, и шепнула:
– Вали по-быстрому.
Костя выскочил из квартиры на лестничную площадку, миновал воняющий кошками подъезд и почти побежал к школе, у которой был припаркован его «форд».
Она принимала Костю ещё несколько раз, они довольно быстро насытились друг другом. Во всяком случае, он так думал. Не было никаких совместных интересов, объединяло одно желание: не залететь. Но летали они отчаянно. Когда Костя почувствовал, что может приземлиться в Лобне, он так испугался, что перестал отвечать на её звонки.
Лариса выскочила замуж сразу после знакомства Зои с родителями Кости. И очень удачно. За сына какого-то набирающего мощь строительного магната.
Наташа всё же вернулась к столу.
Костя поднял бокал за родителей. За Виктора Ивановича, Елизавету Алексеевну, Данилу Ивановича и Марию Петровну.
Кое-как официальная часть перетекла в неофициальную.
Слово за слово, и вскоре выяснилось, что с хвалёными мужьями сестёр не всё слава Богу. Один что-то много пить стал на работе, второй от бизнеса своего покрылся нервной коростой – ну нельзя его вести, бизнес, всё время правила игры меняются – экзема развивается от постоянного стресса. Третий дважды писал прошение об отставке, но её всё не принимали. Потом разговор сестёр стал понятен только им.
– Забелин-то что?
– Молчит, чего-то ждёт.
– Понятно чего.
– И сколько?
– Артур цифру не называет.
– А что он назвать может?
– Для начала восемьдесят семь.
– А Васька?
– Я ему сказала: сиди тихо, блин, и не рыпайся, это не твоё дело, тебе нельзя сейчас возбухать.
– И мой всё никак не успокоится, мало, что ли, говна с ними съел?
– А Белый?
– Беспредельничает, Гайдара из себя строит, зона его ничему не научила.
– Вот именно что всему научила…
– Оторвут ему то, за что надо бы подвесить…
Отец, под взглядом которого сёстры прекратили свой криминальный междусобойчик, попросил Костю исполнить отрывок из «Мёртвых душ». Его Костя когда-то выучил – с Гоголем «садист» особенно лютовал, страницами заставлял зубрить.
«Конечно, всякий человек не без слабостей, но зато губернатор какой превосходный человек!
– Первый разбойник в мире! И лицо разбойничье! – сказал Собакевич. – Дайте ему только нож да выпустите на большую дорогу – зарежет, за копейку зарежет! Он да ещё вице-губернатор – это Гога и Магога!
– Мне, признаюсь, – сказал Чичиков, – более всех нравится полицеймейстер. Какой-то этакой характер прямой, открытый; в лице видно что-то простосердечное.
– Мошенник! – сказал Собакевич очень хладнокровно, – продаст, обманет, ещё и пообедает с вами! Я их знаю всех: это всё мошенники, весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья».
Гоголевская цитата пригодилась Косте в радиоэфире, когда он дискутировал с активистом молодёжного крыла правящей партии. Костя привёл её, изменив фамилии Чичикова и Собакевича на Чижикова и Кобелевича, а полицмейстера на начальника УВД. Мало того, что наглый сопляк не узнал Гоголя, но он сказал, что этот пошлый текст скорее всего принадлежит какому-нибудь бездарному графоману вроде Лимонова, который не может найти себе достойного применения в новой России. Гоголя не узнали, хоть и похвалили, и два юных активиста из оппозиционных партий. А были-то они всего лет на восемь моложе Кости…
Костя исполнил просьбу отца. «Садист» вдохновенно слушал, пристально глядя на дочерей, и, довольный, рассмеялся в конце. Сестры не смеялась, хотя узнали Гоголя. Наоборот, как будто даже обиделись, как будто была произнесена какая-то бестактность.
– Чего насупились, ушкуйницы? Стыдно стало? – спросил отец. – Не стыдно? Нет, у нас – не так, скажете?.. – но добивать их не стал. – У нас не так! А вот в Долгопрудном, в Пушкино, не говоря уж об Одинцово, ещё хуже, чем у Гоголя. И без евреев обходятся. Польских.
Наконец cёстры улыбнулись – криво…
Когда они уехали, отец заговорил про зятьёв.