Костя помнил, дядя Серёжа с тётей Надей куда-то уезжали на выходные, и мать Ларису днём оставляла на него, и он таскал её всюду за собой. Потом в доме решал задачки, а Ларка сидела в комнате так тихо, что он о ней забывал. Потом подхватывался: где она? А она сидела в углу и смотрела на него.
– Чай, кофе? – вдруг, подмигнув, как будто на что-то намекая, спросила Лариса. В белом махровом халате на голое тело, раскрасневшаяся, живая, родная, дура лобненская…
– Кофе, – тоже игриво ответил Костя.
– С коньячком?
– А давай!
Лариса пошла в комнату, Костя посмотрел ей вслед и подумал, что он её сегодня обязательно трахнет, кровь из носу.
Лариса вернулась с бутылкой дагестанского коньяка и налила Косте рюмку. Поставила ещё рюмку и налила себе.
– Ой, чуть не забыла, – вынула из холодильника вазочку с тонко нарезанным лимоном. – Лимон на заедку! Выпьем! За что?
– За тебя, моя хорошая!
– Не твоя, – поправила Лариса.
Как же ей идёт румянец. С ума сойти. Глаза шальные. Почему такие девушки не работают на радиостанции? Их убивают на дальних подступах…
– На брудершафт? – предложил Костя.
– На брудершафт я боюсь… Я и так, когда на тебя смотрю, слабею, а тут ещё брудершафт… – а смотрела на Костю без робости, смело.
Лариса выпила полную рюмку.
– Ух, ух, горит! – отдышалась и запила огонь морсом из Костиного бокала. – Ну?
– Что ну?
– Я опьянела. Сейчас песни петь буду… Как вы с дядей Витей хорошо поёте, а когда сёстры присоединяются, вообще красота, вся улица заслушивалась.
Костя как раз немного стеснялся этих песнопений. Но когда отец затягивал, всегда проявлял солидарность…
– Женишься? – спросила Лариса серьёзно.
– Яблочко наливное… Не могу обещать, – серьёзно ответил Костя, – зачем я тебе? Тебе жизнь надо посвятить, всю жизнь, а я – эгоист, только о себе и о работе своей думаю.
Он встал.
– Ну и думай.
И она встала.
Костя утёр салфеткой губы и лоб. Сделал шаг к ней…
Она – шаг от него. Ещё шаг, ещё. Она отступала в спальню… Потом перестала отступать.
……………………………………………………………………………
………………………………………………………
…когда оба, кажется, окончательно забылись, когда оставалось ещё одно, последнее внедрение, которое должно было кончиться яростным мужским извержением, она неожиданно твёрдо сказала: «Не в меня!» – и опять выскользнула из-под него, и Костя кончил в тряпочку, в которую превратилась большая белая с кружевными оборками салфетка, которую она предусмотрительно положила на простынь.
Зоя со жгучим любопытством наблюдала Костины колики и сказала:
– Надо же…
Потом вдруг радостно призналась Косте:
– Ты знаешь, я ужасно проголодалась.
Бескровная революция… – подумал Костя, – н-да, девушка… он стопроцентно был уверен, что она – девица, – блин, блин, блин!
Не надевая халата, она побежала на кухню, вернулась оттуда с блюдцем, на котором лежали маленькие бутербродики с красной икрой, села на пуфик перед трюмо. Свеча погасла, и Лариса включила ночник.
– Хочешь? Я про них совсем забыла.
– Нет, – ответил Костя.
А Лариса стала жадно есть бутерброды, а глазами – Костино тело.
– У тебя кто-то был? – спросило тело.
– А у тебя никого не было? Тебя с разными видели…
Преподаватель танцев был… – говорила она, жуя, – все думали, что он только мальчиками интересуется, я его не опасалась, а оказалось, не только мальчиками, врасплох меня, гад, застал. Аборт я делала… в Москве, чтобы отец не узнал. Я тебя люблю, Костенька.
Она закончила с бутербродами, вытерла губы, бросила на трюмо салфетку, подняла руки к потолку и потянулась, её груди дрогнули, какие же у неё маленькие соски, изюминки… Костя смотрел на неё, и она ничуть не стеснялась, наоборот, радовалась тому, что она совсем нагая, а Костя её рассматривает. Потом повернулась спиной и тоже потянулась, даже встала на цыпочки и покружилась немного балериной, потом подпрыгнула. Когда она приземлилась, и груди подпрыгнули. Да, яблочко налилось. Балерина она была никакая, но женщина… в перспективе выдающаяся.
– Любишь танцевать?
– Больше всего на свете. Нравится? – спросила Лариса.
– Да, – соврал Костя.
– Женишься?
Костя ничего не ответил.
– Ну и зря, – казалось, уже не очень огорчилась Лариса.
Она присела рядом с тахтой, примерно так же, как недавно возле неё располагался Костя.
– Глупенький, – жалобно засюсюкала Лариса, обращаясь совсем не к Косте. – Такой был большой, страшный… Теперь смешной, беспомощный. Можно я его потрогаю? – спросила она у Кости.
– Трогай, – её сепаратные переговоры с частью его тела ему не понравились. Какая-то пошлятина…
– Ма-аленький, глупенький, – не обращая внимания на Костю, говорила Лариса, – никто тебя не пожалеет… можно я тебе подарок сделаю?
– Какой? – недовольно включился Костя. У него был опыт общения с одной девицей, упорно сохранявшей в неприкосновенности свою девственную плеву, но отнюдь не брезговавшей дружеским минетом. Ему неприятно было думать, что этот опыт у Ларки с преподавателем танцев был.
Подарком оказалась упаковка презервативов, Ларка очень заботилась о предохранении…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .