– Абсолютно. Это цитаты из произведений классиков монетаризма-постмодернизма…
И он начал перечислять фамилии писателей, публицистов и бизнесменов, из которых он всё это понадёргал.
В заключение гость провозгласил, что национальной идеей России должно стать уважение ко всем смертным грехам, и призвал считать их добродетелями. А тех, кто нарушил все десять заповедей, награждать высшей правительственной наградой. Что иногда и происходит, но пока только явочным порядком, к сожалению, этот принцип не стал основополагающим в Федеральном собрании.
Когда он начал перечислять тех, что уже награждены высшими правительственными наградами и абсолютно соответствуют всем десяти антизаповедям, Костя вынужден был завершить программу. Список был головокружительный. И рейтинг тоже.
Задание Лупанова было блистательно выполнено.
И даже перевыполнено. За Лобовым потянулись и другие молодые сотрудники, «МанияК» по рейтингу догнал и перегнал «Ахарбат». Костя ходил именинником. Но Лупа успеху «левого поворота» радовался всё меньше. Говорил, что не надо путать «русский дух с вонью бомжатника». Неужели теперь ждать «правого разворота»? Косте было очень комфортно в левом. Он и в политике стал разбираться, и в экономике – мнил, что у него появилась гражданская позиция…
На удивление, Костин «левый поворот» никому в семье не понравился. Зоя была решительно против того, чтобы Костя лез в политику, потому что там «грязь куда страшнее той, что он тащит в эфир». Мария Петровна перестала разговаривать с Костей из идейных соображений, она была страстной поклонницей «Ахарбата». Данила Иванович, как ни странно, приветствовал Костину битву с потолками, но советовал остановиться и определиться с теми, кто бы ему мог оказать поддержку на самом главном потолке, на который покушаться нельзя – обрушится он, обрушится страна. Отец хоть и согласен был с Костей во всём, но вдруг сказал:
«Не твоё это, сынок, не для того я учил тебя столько лет, чтобы ты стал заниматься антисоветчиной». Антисоветчиной отец называл любую деятельность, направленную против существующей власти…
Несмотря на то, что станция вышла на самоокупаемость, Лупа всё чаще говорил о недовольстве акционеров. Костя никак не мог понять: а кому, собственно, принадлежит радиостанция? Принадлежала она, как выяснилось, тем, кто должен был бы стоять у кремлёвской стены и ждать, смилостивится над ними беспощадный педиатр или нет.
Через полтора года после знакомства, через год после последней осенней оскорбительной «не-встречи» педиатр проявился.
Было так. Костин сын уже подрос и дремал в прогулочной коляске. Подкрепляя себя джин-тоником из полуторалитровой пластиковой бутылки, Костя обдумывал план ответных действий против каверз Лупанова и Серёжкина, причём некоторые из не умещавшихся в его голове инвектив вырывались наружу в виде матерных проклятий. Костя поначалу не заметил, как его прогулочную коляску догнала непрогулочная. Догнала и не хотела обгонять, шла вровень коляска с грудничком, и вёл её шикарно разодетый, даже лучше прежнего, «швед», то есть педиатр. Ой-ля-ля, внук его должен уже бегать или дремать в прогулочной, но в коляске сопел новорождённый бутуз! Сын или очередной внук? Костя прибавил шагу, но педиатр не отставал.
Доктор сказал наконец:
– Костя, родной, куда же вы так спешите?
– Ах, Борис Аркадьевич, какая встреча, я вас не узнал, куда же вы пропали? – вопросом на вопрос бодро, чуть громче, чем можно было бы, ответил Костя.
– Нет, не пропал, пропадал, да не пропал… – заверил его педиатр.
– Да, скорее я пропал, а вы просто супер, от кутюр, даже от купюр, я вас просто не узнал… – Костя с преувеличенным восторгом осмотрел наряд педиатра. На этот раз он был весь джинсовым. Тёплая куртка, кепка, ковбойские сапоги…
– Я тут ни при чём, это Ирина Андреевна, я сам за собой никогда не следил, ненавижу по магазинам ходить, примерять – мне просто повезло, ношу всё то, что дают. Женщины мои стараются, чтобы я соответствовал…
– А что за ангел там? – громко поинтересовался Костя.
– Да, ангел… – педиатр посмотрел на Костю через увеличительное стекло своих солнцезащитных, но с диоптриями очков огромными глазами, которые чуть подёрнулись влагой, – сына Бог на старости лет послал, Аркадием назвали. С греческого означает «счастливый» или «медведь». Дай Бог ему и того и другого.
– Ну вы – гигант, я же говорил, говорил, всё только начинается…
– Да, вы были правы, началось, тут такое началось…
Как говорится, трудное счастье…
– Как матушка?