— Именно так! — энергично киваю я и снова вытягиваю ладонь, останавливая так и порывающего вмешаться Тория. — Чушь случается, когда женщина берется решать неженские вопросы. Когда женщина вмешивается в дела, касающиеся только мужчин.
— Как же вы предпочли бы решать свои дела? — она поднимает брови. — Дракой?
— В том числе! — желчно выплевываю я. — И мой вам совет, — я наклоняюсь над ней, словно гадюка, готовая к прыжку. И мне не надо иметь ядовитые зубы, чтобы по-настоящему напугать свою жертву. — Держитесь от васпов подальше. И в частности — от меня. Если я услышу о вас хоть что-то… хоть что-нибудь! — я сжимаю кулак. — Вы поймете, что самые дурные слухи обо мне — не слухи, а самая настоящая страшная правда!
Некоторое время я все еще смотрю на нее. Мне хочется, чтобы она сломалась, заплакала. Все мои русалки ломаются. Но она не плачет. Она смотрит на меня в ответ синими, как море, глазами — а губы так и дрожат от волнения. Но она молчит.
Тогда я разворачиваюсь и ухожу.
Очнувшийся Торий что-то кричит мне вслед. Но я зажимаю уши ладонями. Хватит на сегодня разговоров. Хватит на сегодня всего.
Город щерится пустыми провалами дворов. Город голоден этой ночью, хотя ежедневно заглатывает тысячи людей. Что значу для него я, рисовое зернышко, затерявшееся в бесконечном мраке его пищевода? Он медленно переваривает меня, урча и облизываясь серпантинным языком автомагистралей. Здесь душно и пахнет выхлопами. И от меня самого тоже невыносимо смердит уродством и тьмой. Кто скажет, что у уродства и тьмы нет запаха — пусть проживет жизнь васпы.
"Жизнь васпы". Ха! Забавное выражение. Все равно, что сказать "белизна угля" или "сухость воды". Как может жить тот, кто давно умер? Смерть встроена в меня на генетическом уровне. Я — существо без чувств и без души. "Живой мертвец" — так в старину емко называли подобных мне. А еще — навью. Значит — не принадлежащим миру живых, враждебным ему.
Кто все еще не верит — поверит, когда посмотрит сегодняшнюю передачу.
Моя тьма вскипает, перехлестывает через край. Я пропитан ей, как город пропитан своим желудочным соком и вонью выхлопных газов. От нее не избавиться, не убежать — только вывернуть себя наизнанку. Или сцедить излишек, как сцеживают отравленную кровь.
Кровь…
Это хороший вариант. Кровь — квинтэссенция жизни. Она горяча, как солнце, и сладка, как клубника. Когда убиваешь — чувствуешь себя немного живее. Чужая сила вливается целебным эликсиром, наполняет одеревеневшие жилы, заставляет биться мертвое, почерневшее сердце. Я даже могу почувствовать запах — сперва слабый, едва ощутимый за смрадом подворотен и копотью машин. Но все более усиливающийся, вместе с тем, как густеет моя внутренняя тьма.
Я останавливаюсь у фонаря, прислоняюсь к нему пылающей головой. Холодная поверхность металла — как лед на лоб. Это немного отрезвляет меня. По крайней мере, запах крови становится слабее. Но тьма все также воет под сердцем и требует выхода. И я понимаю, что мне необходимо, просто необходимо спустить пар любым возможным способом. Как спускали его Пол, и Расс, и, возможно, другие васпы до меня.
Жажда обладать женщиной не менее сильна, чем жажда убийства.
Это — один из человеческих инстинктов, оставленный васпам. И мы жадно используем то немногое, что может встряхнуть нашу тьму и заполнить пустоту, что позволяет почувствовать себя живым.
Я знаю то место, куда обычно ходят васпы. Еще за квартал я начинаю чуять тягучий, дурманящий запах желания. Он течет по мостовой, будто жирная слизь, оставленная улиткой. Он забивает рецепторы и оседает на коже липкой сладостью. И сны, виденные мною за все последние ночи, яркими картинами предстают перед внутренним взором.
Меня начинает потряхивать от возбуждения, едва я переступаю порог.
Я вспоминаю дневник Пола и сразу спрашиваю, работает ли женщина по имени Зара. Оказалось — работает и на мое счастье как раз свободна, так что может меня принять. Потом мне называют номер комнаты. И я иду по узким коридорам, похожим на гостиничные, подсвеченные красноватыми лампами. Ковер на полу тоже красный, как пол в телестудии. Как преторианский китель, что все еще надет на мне. Как кровь…
Смерть и страсть — в моем мире они всегда идут рука об руку.
Я останавливаюсь перед дверью, стучу — но не получаю ответа. Толкаю — открыто.
Вхожу.
Комната невелика. Большую часть ее занимает кровать, застеленная шелковой алой простынею. На прикроватном столике — длинная изящная ваза, в которой стоят три алых розы. Слева — дверь в ванную комнату, из-за которой доносится шум воды.
— Сейчас, сейчас! Уже выхожу! — доносится приятный женский голос. — Подожди минутку!
Я жду. Стою истуканом у порога. Вскоре дверь ванной распахивается и оттуда выплывает высокая смуглая брюнетка в прозрачном красном пеньюаре. Не русалка — но тоже по-своему хороша.
— Ой! — говорит она, увидев меня.
Согласен. На роль красавца я не претендую. Но, видимо, я спешу с выводами: женщиной движет не страх.
