— А я тебя видела по телеку! — радостно произносит Зара и ее слегка раскосые оливковые глаза загораются восторженным огнем. — Во дела! Мне только что сообщили по телефону, что придет один из… ну, из ваших. Но не сказали, что звезда!
Я никак не реагирую на ее слова, смотрю бесстрастно. Сквозь кружева пеньюара видны крупные, налитые груди. От женщины пахнет чем-то экзотическим и душным. Я бы предпочел запах полевых цветов, но выбирать не приходится.
— Раздевайся, — сухо велю я.
Женщина закидывает голову и хохочет.
— Быстрый какой! — отсмеявшись, лукаво произносит она. Подходит ко мне, проводит по груди ладонью — чувствую жар, исходящий от ее разогретого под душем тела. Ее пальцы берутся за верхнюю пуговицу мундира, игриво крутят ее. Она заглядывает мне в лицо и улыбается — я благодарен уже за то, что в ее глазах нет отвращения или ненависти. Если это — ее работа, она хорошо справляется с ней.
— Да ведь я и так почти раздета, милый, — сладко произносит она. — А вот ты еще нет. Знаешь, я хоть и люблю мужчин в форме, но давай сегодня обойдемся без нее?
Зара берет меня за руку и тянет в комнату. Это немного непривычно: я не привык подчиняться. Но также и не привык платить женщинам за близость. Поэтому просто иду за ней и позволяю усадить себя на кровать, пока ее пальцы разбираются с застежками портупеи… не слишком удачно, надо сказать.
— Нет, я сдаюсь, — наконец произносит она и испускает вздох. — Снимай сам свою сбрую. Не думала, что вам разрешено так одеваться.
— Я был на передаче, — отвечаю и расстегиваю ремни, а сам смотрю на ее груди — от дыхания они вздымаются, как волны. Кружева пеньюара расходятся, словно алая, пропитанная кровью пена. Из ниоткуда снова берется и начинает щекотать ноздри дурманящий медный запах.
— С телестудии — и сразу ко мне? — глаза Зары распахиваются в восхищении. — Это так мило!
Она гладит меня по щеке теплой ладонью. Я отшатываюсь, что вызывает у женщины взрыв смеха.
— Господи, да вы все дикари! — всплескивает руками она. — Ты что же, стесняешься?
Молчу. Она гладит меня по руке, произносит успокаивающе:
— Ну что ты, не бойся! Я к вашим уже привыкла. Или ты думаешь, ко мне одни Аполлоны заглядывают? Да по мне, лучше нелюдь, чем какой-нибудь обрюзгший боров, у которого и не стоит толком, — она недовольно морщится. — У ваших, по крайней мере, с этим порядок.
Зара смеется снова, и ее ладонь скользит под мундир, оглаживая мне живот. Ее прикосновения непривычны для меня, но приятны.
— И часто к тебе заходят… наши? — с усилием спрашиваю я.
— Частенько, — мурлычет она, и прижимается ко мне грудью. Жар ее тела тут же перекидывается на меня. Сердце начинает биться учащенно, и запах меди становится резче.
— А… Пол? Такого ты помнишь?
— Может быть, — шепчет она в самое мое ухо, и чувственные горячие губы касаются мочки, а рука спускается по животу ниже.
— Он был твоим частым клиентом, — я все еще держу оборону, пытаясь выудить хоть толику информации. Но умолкаю и с шумом выпускаю воздух из легких, когда раздается слабое "
— Ты пришел сюда поболтать о своих приятелях, милый? — с легким раздражением спрашивает женщина. — Или все-таки, наконец, займешься делом?
Ее пальцы сжимают меня между ног. И крепостная стена выдержки рушится.
Я валю Зару на кровать, развожу коленом ее ноги, а она изгибается, стонет громко. Наиграно или нет — какая мне, к черту, разница? Вторгаюсь в нее нетерпеливо и грубо, жадно впиваюсь пальцами в упругие бедра. Женская плоть — только глина в моих руках. У нее не может быть души — как нет души у меня. И поэтому меня не заботит, стонет эта женщина от удовольствия или от боли. Только я решаю, выточить из нее изящную вазу или сломать и смять в один бесформенный ком.
Моя тьма начинает выплескиваться лениво и густо, будто гной из раны. Запах меди смешивается с запахом наших тел — терпкий, пьянящий аромат, пропитавший постель и оседающий на коже липкой влагой. Это похоже на волну, сдерживаемую плотиной, но кирпичная кладка дает трещину — и вода прорывается. С грохотом обрушивается на меня, заливает ноздри и уши, наполняет легкие. Я тону в ней. И, с трудом разлепляя веки, вижу перед собой бледное лицо моей русалки, а, может, Хлои. Она приоткрывает рот — и с губ срываются серебристые пузырьки. И тогда я протягиваю руки и смыкаю пальцы на ее горле, перекрывая кислород.
Чувствую, как в кожу на спине впиваются ногти, но боли нет. Волна несет меня, как подхваченную бурлящим потоком листву, и ветки, и прочий лесной мусор. И от этого вода становится грязной и непрозрачной. И я задыхаюсь в ней. Задыхается и моя русалка. Ее глаза распахиваются шире, белки наливаются кровью. Моя русалка бьется в конвульсиях, борется за жизнь, и от судорожных сокращений ее мышц по моему телу прокатывается дрожь удовольствия — это вскипает внутри меня густое варево тьмы. Я стискиваю зубы, сильнее вдавливаю пальцы в ее горло.
И на мою голову обрушивается удар.
