— Вот только без жизненных воспоминаний и мудрости, приходящей с потерями и радостями, — проговорил Филарет. — Даже не знаю, хорошо это или плохо. Но судить о том, насколько это обычное явление не могу.
— А кто-то может? — уточнил я. — Мне казалось, что встреча двух Странников — событие вообще экстраординарное. Пусть перерождения происходят постоянно, но вот запомнить своё бытие и пронести его через врата души в новое тело и новый мир…
— Буддизм? Хотя чего удивляться, — хмыкнул Филарет. — Но странно, что вы не родились в семье какого-нибудь Индийского раджи.
— Я русский, — нахмурился я. — Не знаю, сколько лет я тренировался и сколько прожил в отрыве от родины, но я родился и чувствую себя русским.
— В таком случае предлагаю не возвращаться к теме перерождения, — чуть задумавшись, сказал Филарет. — Я искренне считаю, что получил второй шанс за великомученичество. Шанс исправить собственные грехи и силу, чтобы не допустить греховных действий по отношению к Церкви и нашей Вере.
— В таком случае нам придётся работать вместе, — сказал я, прикрыв на несколько секунд глаза. — Возможно, мы даже будем полезны друг другу и сможем добиться куда большего, чем поодиночке.
— С интересом послушаю ваше предложение.
— Оно, собственно, не моё. Это вообще не предложение, если можно так выразиться. Скорее предположение, высказанное моей супругой несколько недель назад, — сказал я. — Она предложила создать в России христианский орден, как делали в Риме и Священной Римской империи германской нации.
— Ордена не свойственны православию, — напомнил патриарх.
— Верно, но вполне свойственны высшей аристократии, так же как масонские ложи и прочие тайные организации, служащие больше для удовольствия и удобства общения, чувства сопричастности, — проговорил я, вспоминая нашу беседу. — Я же предлагаю сделать действительный орден, который будет формально подчиняться лишь вам, патриарху, и в котором наравне с молитвами будут применяться духовные тренировки и практики.
— Это противоречит православному канону, — возразил Филарет.
— Я бы сказал, что много чего противоречит, но вы же сами признали, что рано или поздно приходится ступать в ногу со временем. А наш орден сможет не только легализовать мою деятельность и целительство, но и позволит существенно усилить позиции церкви на политической арене. Это соответствует вашей цели?
— Возможно, — неопределённо сказал патриарх. — Но кому будет подчиняться этот орден фактически? Сколько в нём будет от православного христианства?
— Монахи в монастырях не только молятся, но и занимаются ежедневными делами, выполняют обязанности по хозяйству, а некоторые и вовсе, сражаются на передовой, вместе с солдатами и офицерами, — ответил я. — И это не мешает им быть истинно верующими христианами, так же как не помешает обучение духовным практикам. Наоборот, некоторым оно поможет сосредоточиться на своих задачах.
— Вопрос слишком серьёзный, чтобы решать его впопыхах, — подумав, проговорил Филарет. — Я должен взвесить все плюсы и минусы. Но если я вдруг решусь на такой шаг, орден должен будет подчиняться церкви, а не императору.
— Он будет подчиняться магистру ордена, а тот, в свою очередь, если это будет ему по рангу, будет подчиняться патриарху, — предложил я. — Или не подчиняться никому, если речь будет обо мне.
— Это слишком большой риск, — покачал головой Филарет. — Я должен это обдумать.
— Ни в коем случае не тороплю, — сказал я, поднимаясь с кресла. — У вас есть по крайней мере несколько недель, которые мы проведём в экспедиции. Там я вряд ли буду часто попадать на глаза камерам и применить свои навыки смогу разве что перед врагами, думаю, нашими с вами общими врагами.
— Я поддержу любое ваше начинание, которое будет хорошо для Православного мира, — улыбнулся Филарет, также вставая. — И уж точно не в наших интересах развал страны, смута и гражданская война.
— Очень на это надеюсь, — пожав руку патриарху, я снял маскировочный купол и увидел стоящего за ним, крайне озадаченного Строгонова. — В чём дело?
— Прошу прощения, ваше высочество, — покосившись на Филарета, сказал Василий, и патриарх, кивнув, вышел из кабинета. — Боюсь, все пленники мертвы. Медики пока проводят вскрытие, но уже понятно, что они умерли буквально за несколько секунд, находясь при этом в разных камерах.
— Ничего не понимаю… — проговорил я, в очередной раз пересматривая кусок записи с камеры. Тела уже отправили на криминалистическую экспертизу, до этого тщательно сфотографировав каждый сантиметр. Двери всех камер во время смерти заключённых были закрыты и открывались только с дежурного пункта, удалённо. Никаких искажений, как во время использования моего маскировочного поля, никакого тумана или затенённости.
Люди, находящиеся в нескольких метрах друг от друга, просто начали падать и умерли в течение нескольких секунд. При этом не было признаков ни удушья, ни конвульсий или остановки сердца. Они уже падали мёртвыми. Как этого можно было добиться?
