В те времена во Франции не существовало почты, но между высокопоставленными и более или менее известными духовными лицами разных монашеских орденов было установлено регулярное сообщение, что давало им большой перевес над высшим французским дворянством. Хотя последнее считало своим долгом поддерживать деятельные сношения с провинцией, но это делалось только в исключительных и важных случаях, тогда как духовенство непрерывно сносилось со всем христианским миром через своих странствующих монахов, богомольцев и с помощью разных других правильно организованных средств сообщения. Таким образом, Флорентин имел постоянные известия из Блуа о Франциске, которые он систематически сообщал ее матери. Тем же способом извещал он теперь еженедельно Бриона о ходе болезни графини Шатобриан, о своих догадках и соображениях относительно ее нравственного состояния и устройства ее дальнейшей участи. Прислушиваясь в продолжение многих дней и ночей к бреду больной, Флорентин окончательно убедился, что Брион не опасен для него. Хотя он не имел поводов беспокоиться, что молодой сеньор что-либо скроет от короля, так как при настоящем стечении обстоятельств ревность не могла руководить его действиями, но, тем не менее, счел нужным найти еще другой путь к королю. Духовенство не доверяло Гильому Бюде, который заведовал преподаванием высших наук во Франции и не находился в прямой зависимости от духовных властей; но это и побуждало их поддерживать с ним связь, следуя мудрому правилу, что враг только тогда опасен, когда мы не знаем его и не имеем с ним никаких сношений. Таким образом, Бюде через посредство третьего лица получал довольно часто известия о графине Шатобриан, тем более что Флорентину было известно, насколько этот добродушный ученый пользовался доверием короля. Флорентин сознавал, что сделал непростительную глупость, заявив свои притязания на Франциску, и решил употребить все старания, чтобы снова заслужить ее доверие. В то время как несчастная жертва боролась между жизнью и смертью, он успел настолько подвинуть свое дело, что уже смело рассчитывал получить важное назначение в Париже. Весь вопрос заключался в том, чтобы снова водворить графиню Шатобриан при дворе и иметь на нее влияние в будущем. Флорентин и вся его клика не придавали особенного значения склонности молодой женщины к философским и религиозным вопросам, потому что надеялись наставить ее на истинный путь, если Флорентин сделается ее духовником в Париже. Они были уверены, что, действуя на короля через посредство умной и красивой женщины, им удастся склонить его на свою сторону и оградить от влияния герцогини Алансонской, которая открыто высказывала свое сочувствие реформации. Что же касается плана, по которому предполагалось возвести графиню Шатобриан в сан королевской супруги, то почтенные отцы не считали нужным поднимать его в данный момент, так как все зависело от того, насколько занимавшая их дама будет ревностно поддерживать католическую церковь. В то время как другие, распоряжались, таким образом, ее будущностью, графиня в течение двух месяцев лежала в горячке, исход которой был неизвестен, потому что сильные приступы болезни не раз заставляли опасаться за ее жизнь. Но против всякого ожидания больная стала мало-помалу оправляться благодаря своей молодости и здоровому организму. Когда солнце качало пригревать южную сторону аббатства и, высоко поднявшись на небе, озарило окрестные горы и луг под окном Франциски, она ожила душой и, придя в полное сознание, стала обращать внимание на окружавших ее лиц.
Вид Химены, которая неотлучно оставалась при ней, видимо раздражал ее. Не явилось ли у нее подозрение, что эта молчаливая девушка выдала старой графине Фуа тайну ее бегства и привела последнюю из замка? На это сама Франциска вряд ли могла дать определенный ответ, так как никто не в состоянии проследить тот процесс мысли, который совершается в человеке во время сна или продолжительной опасной болезни, когда, по-видимому, прекращается всякая духовная деятельность. Хотя у Франциски воспоминание прошлого возвращалось крайне медленно и урывками, но события последних дней перед ее болезнью возбудили в ней неожиданные симпатии и антипатии. Так, в ее душе не осталось следа прежнего отвращения к Флорентину и она выказывала самое нежное расположение к этому загадочному человеку. К матери Франциска относилась совершенно равнодушно, ни разу не спросила о ней, и когда говорили о графине Фуа в ее присутствии, то слушала так безучастно, как будто дело шло о совершенно посторонней особе. Что же касается короля, то она спросила без всякого стеснения, не приезжал ли он в аббатство во время ее болезни и чем выразил свое участие к ней?
