– Долг платежом красен, – В глубоких светло-голубых глазах вспыхнул садистский азарт.
Удар в челюсть был коротким, сильным, а в следующую секунду, мир померк, и стоящие поодаль шакальей группкой одноклассники, и грязная подворотня за школой, и светло-голубые глаза исчезли во тьме.
Не знаю, сколько времени я так пролежал. Дождь барабанил по крышам сгрудившихся вокруг гаражей, по грязи, заливаясь мне за шиворот. Каждое движение отдавалось страшной болью. Огромных трудов мне стоило хотя бы приподняться в локте. В голове было пусто. Оттерев глаза, я осмотрелся: меня окружали всё те же задворки, погруженные в короткие ноябрьские сумерки. Попытка встать провалилась: я, как подкошенный, снова повалился лицом в грязь.
Следующую попытку я предпринял только спустя минуту, собрав остатки воли в кулак и, преодолевая тяжесть и слабость в теле, смог доползти до ближайшей, разукрашенной граффити стены гаража. Опираясь о стену, я смог подняться. Перед глазами поплыли круги, в ушах зазвенело, и я отчаянно прижался к стене, боясь, что землю вот-вот вырвет из-под ног.
Когда звон немного утих, я, всё так же держась за грязные стенки гаражей, нетвёрдою походкой направился к огням пятиэтажек, горящим вдали. Волоча перебитую ногу, меня сильно шатало, и иногда приходилось останавливаться, чтобы перевести дух.
А между тем на улицах быстро темнело, зажглись фонари, стало заметно холодать. К моему счастью, дождь стих. Проходя мимо темной витрины заброшенного магазина, я увидел своё отражение.
«Красавец», – только и мелькнуло в моей голове. Перемазанному грязью и залитому кровью, путь в метро мне был заказан. Решив срезать через парк, я остановился на берегу пруда, принявшись смывать грязь с лица, головы, одежды. Когда я более-менее привел себя в норму, повязав голову платком, то выбрался к остановке. Трамвай подъехал быстро, и вот, я уже сижу, упершись лбом в холодное стекло и ловя на себе косые взгляды пассажиров. Выйдя через пару остановок, я проковылял в арку двора. Нащупав в темноте ключи, я, шатаясь, словно пьяный, поднялся на свой этаж.
С кухни слышался стук швейной машинки и голос мамы, что-то напевающей себе под нос. Приглушенно работал телевизор.
Тихо, не привлекая внимание, я просочился в коридор, а затем в кабинет отца, где лежала аптечка. Развалив по столу всю медицинскую снасть, я потянулся за перекисью водорода, как позади раздался знакомый прокуренный голос:
– Красавец.
Я резко повернулся назад, на что тело отозвалось режущей болью. Передо мной стоял отец, изучая меня обеспокоенным взглядом.
– В трамвпункт, – Схватив со стола ключи от машины, скороговоркой произнёс отец. – Быстро, решительно. Идти можешь?
– Могу…– с непривычки прохрипел я. Пошатываясь, я положил руку на лоб. – Только маме не говори.
– Само собой, – Сорвалось с его губ.
***
– Ну, а дальше ты уже знаешь, – Из меня вырвался усталый вздох.
Отец промолчал, сурово глядя прямо перед собой. По мере рассказа он мрачнел всё больше, под конец став темнее грозовой тучи.
В таком же молчании мы ехали домой, получив на руки документы о снятых побоях. И даже когда мы зашли домой, он не проронил ни слова.
Сняв ботинки, он вышел в предбанник, откуда принёс стремянку. Затем долго и упорно что-то искал на заваленных антресолях. Мне велел далеко не уходить, а потому я терпеливо ждал.
– А знаешь, в чём-то эта твоя Стася была права, – задумчиво протянул отец, копаясь в хламе.
– В чём же?
Его лицо просветлело. Потянув руку на себя, он достал из-под завала блеснувшую лакированной поверхностью старую биту, протянув её мне.
– Долг платежом красен.
3.
Крепче укутываясь в модное драповое пальто, Стася шла, разглядывая светящиеся витрины. Она никуда не спешила – в огромной, роскошной квартире на Нагорной её никто не ждал.
Рядом с ней, болтая о том-о-сём, шла её соратница по секции Балабанова, но Стася будто бы шла одна, совершенно не следя за ходом мысли своей собеседницы.
«Торопятся, спешат к своим родным и близким, – глядя на снующий, торопящийся народ, думала Стася. – С работы, на которой пашут как кони, но домой. А мне не нужно работать со своей серебряной ложкой во рту. Да вот только ложка давно в горле, и от неё я задыхаюсь…»
Каштановолосая девушка искренне, всей своей восемнадцатилетней душой ненавидела такие вечера – в эти часы пробуждались те чувства, которые так старательно Стася забивала секцией, чтением или гульбой. То острое чувство одиночества, что раз за разом набухало в ней, когда она переступала порог пустой, богато отделанной квартиры в сталинском особняке.
И вот сейчас, хмуро глядя перед собой, она смотрела на обеспокоено гудящий и живущий своей жизнью город, с завистью заглядывалась в лица, понимая, что одна тут только она.
«Вот бараны! Рвут свои жилы из-за денег и роскоши, квартир и машин, а разве в этом барахле счастье?! – мелькнула в голове раздосадованная, злая мысль. – У меня есть всё это, но я себя счастливой не ощущаю. С радостью бы променяла огромную квартиру и всё деньги на маленькую однушку, где точно бы никогда не была одинока. Где меня бы каждый вечер ждали…»
