– Так это выбросить или оставить?
Стася подняла удивленные глаза на раздраженную уборщицу, в ожидании застывшую перед ней.
– Выбрасывай.
Всё также машинально приняв из рук девушки коробку, уборщица швырнула её к куче хлама, предназначенного на выброс. Стася же, прихватив из серванта бутылку испанского вина и бокал, ничего не видя перед собой, прошла в свою просторную комнату. Там она, поставив на тумбу бутылку и бокал, уселась на кровать, обхватив колени руками. Но, не просидев так и пары минут, Стася вскочила, словно ужаленная, понесшись в гостиную – старуха-уборщица как раз заканчивала свой вечерний марафон по уборке квартиры.
На вопросительные взгляды старухи, каштановолосая девица потянулась к коробке, достав оттуда зайца и мишку. Бережно прижав их к себе, она, ни говоря не слова, скрылась за дверью.
Хмыкнув, старуха, собрав мусор, отправилась на кухню готовить ужин.
***
– Коля сейчас выйдет.
Ссадины и синяки ещё не успели зажить на нежной коже девочки. Алиса после того случая в гаражах сидела на больничном, лишний раз не покидая дом. Страх уже прошёл, осталось непонимание, как выразился бы Коля, баюкая и успокаивая свою сестру, как малого ребёнка. Непонимание того, почему так случилось, и что она сделала отморозку Блинову тем вечером.
На пороге показался Коля.
– Меня не жди, Алис, – хрипло, с непривычки сказал Евстафьев, комкая полу куртки. – Буду поздно. Поешь и ложись спать.
– Хорошо, Коль, – Девочка потупилась.
Я видел, как в болезненной судороге покривилось лицо Евстафьева, когда его взгляд скользнул по синякам и ссадинам на лице и шее сестры; по тонкой перебинтованной ноге, на которую девочка не могла опираться до сих пор.
– Всё…будет хорошо, – проглатывая ком в горле, надрывно говорил Коля, прижав к себе худенькое тело младшей сестры. В свете тусклой подъездной лампочки сверкнули навернувшиеся на глаза непрошеные слёзы. – Всё будет хорошо…
Аккуратно закрыв за собой дверь, он повернулся ко мне, нависнув надо мной всей своей внушительной фигурой. И следа недавних чувств не осталось на его словно высеченном из гранита лице.
– Идём, – Каждое слово, каждый его жест были наполнены суровой решительностью. И я не мог с ним не согласиться…
***
«Ну вот, чуть что, сразу Паша», – Задыхаясь под тяжестью Блинова, Паша Самойлов на все лады материл своего сотоварища.
Ещё каких-нибудь пару минут назад, прыщавый верзила орал и буйствовал в центре танцпола, лапая сразу нескольких накрашенных малолеток, но в один момент весь обмякший, повалился на грязный пол. И пришлось Паше, как самому крайнему и трезвому, под гиканье братвы, тащить пьяную, проспиртованную тушу Блинова вначале в туалет, где тот расстался со всем выпитым и съеденным за последние пару часов, а затем наверх, по крутой узкой лестничке. Блинов что-то бессвязно орал, куда-то порывался, нетрезво качаясь из стороны в сторону, и щуплому Паше стоило огромных усилий удержать дебошира в вертикальном положении.
