— Мировая история движется по предначертанному свыше пути, — торжественно проговорил он.
— Разумеется, разумеется! — подтвердил лаборант.
Вечером этого дня бургомистр Паульссон вертел ручку приемника, желая услышать слова «Говорит Москва! Говорит Москва!». Жизнь Йенса Паульссона усложнилась, но виды на будущее, необходимо признать, улучшались. Как прекрасна мысль о близящемся освобождении Норвегии, хотя принять свободу из рук русских — не самая приятная перспектива.
Книппинг отпраздновал этот знаменательный день в кругу офицеров рьюканского гарнизона, состоявшего теперь из целой роты полного состава. На другое утро, еще не вполне отрезвев, но в состоянии рассуждать относительно здраво, он сказал себе: «Со вчерашнего дня фюрер перешел в тотальное наступление! Ему покорится весь мир! Какая высокая цель! Ему необходимо помогать где и чем только возможно, уничтожая всех тайных и явных врагов рейха. Пора покончить с таким положением, когда отделение гестапо, состоящее из офицера и восьми работников, существует целый год, не произведя ни одного ареста».
Московское радио не передавало ничего утешительного. Не оправдались надежды и некоторые опасения Йенса Паульссона в отношении того, что советские танковые дивизии перейдут в наступление на немецкие оборонительные позиции на севере Норвегии, не оправдались и надежды на то, что немцы в самые первые дни войны узнают, почем фунт лиха. Через две недели после начала военных действий их передовые группы войск продвинулись на шестьсот километров в глубь России.
Узнав об этом, Йенс Паульссон преисполнился горечью. Тяжелые вести с Восточного фронта имели и другое, побочное воздействие на него. Побочное, но крайне важное. Оно как бы разом смело все его былые предубеждения к Советскому Союзу. То, что он подозревал в течение многих лет, кажется, подтверждалось. Но это обстоятельство никакой радости не вызывало. Наоборот, это означало конец всех надежд, окончательную утрату норвежцами свободы. Ни о какой демократии в Норвегии, ни о какой достойной жизни не может быть и речи. Норвежская Рабочая партия, партия Йенса Паульссона, всегда с недоверием относилась к коммунистам, к норвежским в особенности, но и к русским не в меньшей степени. И оказалась права — какая трагедия, что она оказалась права! Йенс Паульссон был бы сейчас несказанно рад, если бы его былые политические убеждения разом рухнули, дав взамен новую надежду.
Проклятое радио, трескучий ящик! Ругаясь и вздыхая, бургомистр выключил приемник.
Сходные горькие мысли тревожили в эти дни и часы многих рьюканцев. И еще один человек сидел с тяжелыми мыслями перед приемником в номере гостиницы «Крокан». Гвидо Хартман не желал победы русским. Но пусть бы Гитлер задохнулся от этого бега по бескрайним русским просторам. Поэтому Хартман с жадностью ловил все сообщения о любых контратаках и успешных маневрах Красной Армии. Словно молитву повторял он про себя заветное желание: «Ну, продержитесь хотя бы еще три месяца, тогда этот обезумевший фюрер ни за что не одержит окончательной победы, он истечет кровью и — придет время — падет под ударами западных держав».
А если они выдержат? Если они втянут Гитлера в долгую войну, что крайне выгодно англичанам, чтобы снова встать на ноги — возможно, с помощью Америки. А если и американцы вступят в войну — что будет с бомбой? Будут ли его гамбургские коллеги и их ученики в Тюрингии настаивать — и насколько убедительно? — чтобы господин Шуман, шеф германского ведомства вооружений, приступил к ее разработке? Удастся ли и впредь Гейзенбергу[5] отделываться маловразумительными отговорками, не предпринимая ничего всерьез? Кто победит в этом перетягивании каната?. Запрет на экспорт чешского урана и постоянные требования увеличить поставки тяжелой воды из Веморка говорят как будто о самом страшном. Счастье еще, что Гитлер и его генералы считают, что победят в любом случае. Счастье еще, что производство такой бомбы обошлось бы в миллиарды, которых нет. Есть кое-какие надежды, что эта молния не сверкнет в руках Гитлера. Однако… однако все может случиться… Что если высокоодаренные, но безответственные ученые сумеют убедить фюрера? Что тогда? Тогда окажется, что Гвидо Хартман им помог.
В начале сентября Арне взял на несколько дней отпуск и поехал в Осло. У Олафа Куре, которого он навестил первым, дел было выше головы. Настроение рабочих на станкостроительном заводе Ниланда, на верфях, да что там, на всех крупных предприятиях достигла точки кипения. То и дело звучало горячее слово: «Забастовка!» На окраине, на Гамлебьен, такого подъема не ощущалось. Бьорну и его друзьям пришлось отказаться от попытки отправить Квислинга в вынужденное заграничное путешествие. Охрану партийного лидера фашистов Норвегии взяла на себя немецкая служба безопасности. Бьорн подарил Арне два пистолета — теперь в них нет крайней нужды. Радость Арне была умеренной: он предпочел бы получить их в более подходящий момент.
