Первые же слова Тербовена подействовали на Бурмейстера так, как если бы на него низверглись воды Рьюканфосса.
— Я в восторге, мои многоуважаемые господа, что вы были столь любезны и последовали моему приглашению. Вы удостоили меня вашим вниманием, передав свое послание. О его содержании несколько позже. Что меня несказанно удивило, так это подписи. Не просто господин или госпожа Икс или Игрек, но также «Союз норвежских адвокатов», «Норвежский союз театральных деятелей», «Профсоюз моряков Норвегии» и так далее. Позвольте же мне задать один вопрос. В эти объединения входит, надо понимать, определенное количество членов, не так ли? Получили ли вы согласие членов ваших объединений на написание подобного послания?
После этих слов неловкое молчание в зале сменилось тревогой и явной подавленностью. Тот же человек, который запретил все собрания, позволив их проведение исключительно в присутствии и под контролем полиции, обвинял их в том, что они злоупотребили доверием своих товарищей.
Рейхскомиссар буквально упивался растерянностью своих гостей. Затем продолжил:
— О, я не сомневаюсь, вы считаете нас, немцев, плохими, а себя чистейшей воды демократами. Но если даже все мерить вашими мерками, то мы, национал-социалисты, куда более честные демократы, нежели вы, хотя вовсе не посягаем на звание демократов. Наш фюрер в любом случае действует, руководствуясь мнением народа.
Высшие офицеры разразились одобрительным смехом. Это явилось как бы сигналом для всеобщего веселья немцев и их норвежских подпевал. Сорок три приглашенных не произнесли ни слова. Однако по выражению их лиц легко можно было судить о том, с каким презрением они восприняли эскапады разнузданного арлекина. Тербовен не мог этого не заметить. Голос его прозвучал пронзительно и недобро, когда он проговорил:
— Однако прежде, чем я продолжу речь, я попрошу выйти вперед следующих господ…
Адъютант протянул ему листок. Тербовен поправил очки и прочел:
— …Лудвик Буланд, Пауль Франк, Йорген Х. Бернер, Т. Нарвестадт, Оскар Рейне, Тербьорн Хенриксен.
Когда названные поднялись и прошли вперед, по залу прокатился ропот. И тут же наступила мертвая тишина. Тербовен с презрением разглядывал вышедших вперед шестерых норвежцев.
Обращаясь к ним, он произнес:
— Для вас, господа, мои дальнейшие объяснения интереса не представляют, поскольку вы длительное время не будете иметь возможности заниматься общественной деятельностью.
При этих словах в зал вошло двенадцать эсэсовцев. Шестеро с автоматами на изготовку остановились у входа, шестеро подошли к норвежцам, стоявшим рядом с Лудвиком Буландом, и, придерживая их за локти, вывели из зала.
Бурмейстер не верил своим глазам и ушам. Не может этого быть! Верховный представитель фюрера в Норвегии заманил норвежских граждан в западню под предлогом обсуждения их послания! Приказал арестовать людей, лично им приглашенных! Неужели у этого человека нет и представления о том, что такое немецкая душа? М-да, обер-лейтенанту Бурмейстеру было очень-очень стыдно за господина рейхскомиссара, но чувства свои он выражал молча и незаметно для других.
Разумеется, вернувшись в Рьюкан, он не стал распространяться об увиденном. Но этого от него никто и не требовал. «Фритт Фолк», рупор квислинговцев, сообщил своим читателям об этом — со всеми подробностями и с явным удовлетворением.
Арне Бё получил второй номер «Фри Фагбевегелзе». В двадцати экземплярах. Судя по напечатанным в ней материалам, рейхскомиссар успешно положил конец игре норвежцев в легальность. Шестеро арестовано, но эти жертвы не напрасны. К мнению сторонников четко организованной бескомпромиссной подпольной борьбы стали прислушиваться с большим вниманием. Бё вздохнул с облегчением. Хьеммефронт, Патриотический фронт, сплотился, он уже действует!.. И тут же сник. В Рьюкане-то тишь да гладь. Здесь не только о развитии событий, об их начале говорить всерьез не приходится…
22 июня 1941 года в истории прозвучал громовой удар, по сравнению с которым все остальное показалось мелким, малозначительным: войска вермахта перешли демаркационную линию с Советским Союзом.
В это утро в Норвегии и, наверное, во всем мире ни один станок не был пущен вовремя, ни одна авторучка не опустилась на бумагу с началом рабочего дня. Неслыханное возбуждение охватило всех людей.
Доктор Нентвиг, обычно столь сдержанный и степенный, бурей ворвался в лабораторию и закричал:
— Ну, Крог, что вы теперь скажете!
В это мгновение Кнуту впервые за все время стало стыдно за ту роль, которую он выбрал для себя. Дать бы этому Нентвигу в лоб, вот было бы здорово! Но тут он заметил выражение глаз доктора. Из них вовсе не сыпались искры победы. В них светился неосознанный еще страх, глаза не верили тому, что слышали уши.
— Так что же? — настаивал доктор скорее всего потому, что хотел услышать от Крога спокойные и трезвые речи. — Отчего же вы молчите?
Крог взял себя в руки.
— А что тут скажешь? Нет, каковы немцы! Дьяволы, да, просто дьяволы!
Нентвига его слова искренне обрадовали.
