Восьмого сентября Арне еще раз зашел к своему приятелю Куре. Случилось это перед самым перерывом на завтрак. Едва Олаф поприветствовал его, как зазвонил телефон. Звонили с молокозавода. Фирме Ниланд незачем присылать машину, с сегодняшнего дня по приказу рейхскомиссара выдача молока рабочим прекращена. Олаф положил трубку.
— Молоко выдавать не будут! — сказал он. — Вот увидишь, это станет последней каплей!
Оба они прошли по цехам, где Олаф оповестил всех о новой выходке Тербовена. Это молоко им не дарили, за него вычитались деньги из зарплаты. И что же!.. Меньше чем за десять минут все рабочие собрались в просторном заводском дворе. Олафу Куре не пришлось никого ни в чем убеждать. От каждого цеха выступило по представителю, и все они, не сговариваясь, сказали: «Бастуем!» Все-таки Олаф поставил этот вопрос на голосование. Против не проголосовал никто.
В десять часов с минутами сорок тысяч рабочих Осло вышли на улицу.
В Доме профсоюзов телефоны трезвонили без конца. Секретари и сотрудники встревоженно бегали с этажа на этаж. В Осло всеобщая забастовка! Как быть? Мнения резко разделились. Небольшая группа выступила за то, чтобы немедленно призвать к всеобщей забастовке во всей Норвегии. Большинство же озабоченно покачивали головами. «А дальше что?» — вопрошали они. Немцы всеобщую забастовку запретят. Объявят: кто не выйдет на работу в течение двадцати четырех часов, будет расстрелян. Как сопротивляться? Где те люди, с помощью которых всеобщую забастовку можно превратить в восстание, и где оружие? Без борьбы не добиться победы, возражало меньшинство. Но где взять оружие, и они не знали. Около полудня Центральное правление профсоюзов большинством в две трети голосов приняло решение призвать рабочих Осло вернуться утром девятого сентября на свои рабочие места.
Тербовен, сенатор Отт, руководитель экономического ведомства в рейхскомиссариате, Редис и Фелис совещались практически беспрерывно. Новые сообщения о забастовке поступали со всех сторон, хотя газетам и радио распространять их было запрещено. Редис сгорал от нетерпения. Его так и подмывало ударить! Войска СС и весь гарнизон были подняты по тревоге. Он требовал взять членов Центрального правления в качестве заложников, приказать возобновить работу и расстрелять функционеров, если приказ не будет выполнен. Кроме того он требовал объявить осадное положение. Тербовен выслушал требования разгорячившегося эсэсовца невозмутимо, но внутренне посмеиваясь над ним. Ему было отлично известно, что происходит в Доме профсоюзов, и он сильно рассчитывал на раскол. Пусть сперва руководство потеряет доверие масс, нанести удар можно и погодя. А если перейти в наступление сейчас, это только сблизит руководство профсоюзов с рабочими. Редис недовольно пробурчал что-то, но рейхскомиссар, как всегда, не придал этому особого значения. Он поручил высшим чинам СС и полиции на всякий случай подготовить приказ об осадном положении и назначил очередное совещание на вечер.
Сразу после полудня Вигго Ханстеен, советник Центрального правления, появился на механическом заводе Ниланда и изложил рабочим мнение руководства. Ему начали горячо возражать. Ханстеен был известен как представитель правого крыла. И рядовые члены профсоюза знали: это он и иже с ним добились такого решения.
— Всех рабочих им не убить! — запальчиво воскликнул Олаф Куре.
— Конечно, нет, — согласился Ханстеен. — Но доверенное лицо профсоюзов завода Ниланда скорее всего расстреляют. Ты этого очень хочешь, Олаф?
— Желать этого никто не может. Но единожды отступив, мы будем отступать постоянно, потому что никому не захочется расстрела. Пусть лучше расстреляют, чем быть рабом нацистов.
Ханстеен понял, что Олаф Куре не шутит. Ему не хотелось тратить драгоценное время на препирательства с этим упрямцем. И переключился на других членов завкома. Здесь его слова упали на благодатную почву. Седовласый пожилой рабочий сказал со вздохом:
— Тебя они непременно возьмут, Олаф. Тебя все знают. Имеем ли мы право идти на такой риск? Из-за бутылки молока?
В его словах слышалась и искренняя озабоченность судьбой Олафа, и страх перед возможными репрессиями.
— Обо мне не беспокойтесь. В самом крайнем случае уйду в горы.
Вигго Ханстеен возмутился:
— Вот оно что! А остальным как быть?
По выражению лиц своих товарищей Олаф видел, что каждый из них как бы говорит ему: «Я не хочу, чтобы меня расстреляли вместо тебя».
— Что же мы скажем рабочим?
Слово снова взял седовласый:
— Но ведь мы бастовали. Двадцать четыре часа, в условиях самой страшной в мировой истории диктатуры. Разве этого мало? Разве мы не показали этому мерзавцу из дворца Скаугун, что о норвежских рабочих нельзя вытирать ноги? Никто не утверждает, будто мы собираемся всегда отступать. Еще придет час, когда мы дадим им бой. Но давайте наберемся терпения, выждем более удачный момент.
Собравшиеся колебались. Они понимали, что и Олаф, и старик Асбьорн правы по-своему. И оба не кривят душой.
— Будем голосовать, — сказал Олаф.
