Профессор неслышно вздохнул: по-видимому, эта история серьезных последствий для Хартштейнера иметь не будет. Коротко попрощавшись с монтажником, он вышел из цеха вместе с Кайзером, сказав себе, что от Хартштейнера следует держаться на расстоянии.
А сам Хартштейнер терялся в догадках: поставило ли появление гестаповца крест на его планах или приблизило день и час их осуществления? Профессор попрощался с ним прохладно. Был ли он при этом искренен или притворялся? Проклятое время! Ни о чем впрямую не скажешь. И ни одно слово нельзя принимать за чистую монету!
Примерно в это же время Густав Хенриксен и Арне Бё оживленно говорили о немецком шеф-монтажнике. Арне был почти убежден, что тот — антифашист, Хенриксен же в этом сомневался. В конце концов они договорились подсунуть ему последний номер «Фри Фагбевегелзе» и внимательно проследить, как он будет себя вести, обнаружив газету. Хенриксен достал ее из папки со старыми чертежами и написал еще на полях: 31 и 41,5 м. На этих волнах вели передачи радиостанция «Тиск Фрихетезендер» и та, которая именовала себя «Эсэсовец Вебер».
На следующий день Арне Бё удалось незаметно вложить ее в портфель Хартштейнера. И монтажник сразу же, во время обеденного перерыва, ее обнаружил. Заметил он и цифры на полях — шрифт четкий, технический, ясно, что их оставил для него человек с инженерным образованием. А когда он вскоре услышал от одного из рабочих, что примерно час назад по цеху проходил профессор, у Хартштейнера отпали всякие сомнения в том, кто подбросил ему эту газету. Игра сыграна, начало их сотрудничеству положено!
Алоиз Хартштейнер пошел искать профессора. За ним наблюдал Сверре Герхардсен, норвежский монтажник из его бригады, которого Арне Бё просил проследить, как франкфуртец поведет себя, обнаружив газету. О визите Алоиза к профессору Арне узнал сразу же. Разочарованию его не было предела. Что могло понадобиться монтажнику у Хартмана? Передать газету, обеспечить себе тыл, сообщить о «провокации», а что же еще? Правда, внутренний голос подсказывал ему: «Ты ошибаешься, Арне, не такой он человек», но против фактов внутренний голос бессилен.
Хартман сразу догадался, что монтажник явился к нему отнюдь не из-за того пустяка, о котором доложил — какие-то неясности с чертежами. Приход Хартштейнера был ему неприятен, он не желал и не собирался иметь с ним ничего общего. Поэтому он встретил франкфуртца подчеркнуто холодно, но тот решил идти напрямик.
— …А по-моему, лучше всего, чтобы вообще никакой тяжелой воды из этой коробки не вышло. На кой она и кому, эта дьявольщина? — сказал он.
— Не болтайте ерунды, любезнейший. Вам поручено восстановить установку. А зачем — не вашего ума дело, — резко проговорил профессор.
— А как насчет вашего?.. А, господин профессор? — поинтересовался монтажник.
Хартман не ответил. Этот франкфуртец наступил на больное место. Он даже разозлился на него.
— И не моего ума тоже! Именно так! Хорошенькое было бы дело, начни каждый интересоваться намерениями руководства и обсуждать их — подходят они ему или нет. Того и гляди крестьянин перестал бы сеять хлеб, чтобы не кормить солдат. Я подобных речей и слышать не желаю, мы здесь для того, чтобы работать, понятно?
Агрессивный тон Хартмана смутил монтажника. Способен ли человек, который так рассуждает, распространять нелегальные газеты? И это тот же профессор, который всегда как бы закрывал глаза, если замечал, что восстановление взорванных каскадов ведется нарочито медленно? Почему он согласился на расширение установки для получения тяжелой воды? Чтобы оттянуть начало ее производства? Или чтобы действительно увеличить ее производство для гитлеровского рейха? Как бы там ни было, сейчас неподходящий для дальнейшего сближения с профессором момент. Поэтому Хартштейнер и сказал:
— …Знаете, профессор, другой раз черт-те что за мысли в голову взбредут. Если с вами такого не бывает — значит, вам легче жить.
Алоиз уже ушел, а Гвидо Хартман все никак не мог проглотить комок в горле. «Неужели я трус, просто трус — и все?» — спрашивал он себя, глубоко вздыхая.
«Если газету подсунул мне не профессор, это могли сделать только норвежцы, — рассуждал Хартштейнер. — И раз мне не удается ничего сделать вместе с профессором, надо бы мне выйти на контакт с норвежцами».
Первым, к кому он обратился, был Сверре Герхардсен, который от прямого ответа уклонился и пошел посоветоваться с Арне Бё. А тот его, можно сказать, огорошил.
— Все понятно, этот подонок отнес газету шеф-подонку. А теперь вернулся, получив указание выяснить, кто ее ему всучил.
— Ты это серьезно? — переспросил Сверре.
Проработав довольно долго в бригаде Хартштейнера, он ничего худого о нем сказать не мог. Арне покачал головой.
— Вообще-то я так не считаю. Но он — немец. А насчет немцев я тебе вот что скажу: мы им не доверять должны, а опасаться их. Тем более, что основания подозревать его у нас есть.
Сверре кивнул.
— А жаль…
