Толмачёв ничего не ответил. Сухо кивнул вместо "пока". Надо бы многое сделать. Им, как самым близким сейчас, в моменте, сказать, что из всех друзей они есть те, кто ему нужен. Каждый день. Видеть чужую, суматошную жизнь всегда доставляет какие-то маленькие радости. Но это было недавно, а теперь перестало мелькать перед карими глазами разноцветными красками. Только белое и серое. Сегодня, завтра и далее по сентябрьским будним.
Работа? Помощи ноль.
Дни Толмачёва стали сливаться в один час. События в них, что вспышка – пропадали из памяти спустя пару секунд. Мама заезжала. Она что-то по привычке спешно тараторила, гладила ладонью плечи сына, но он не запомнил как она смотрела на него в этот момент. Бокал ночью выскользнул из рук и разбился, а он не запомнил, что штраф ему тут же простили. За него кто-то другой запоминает жизнь. Настоящий Никита в шесть утра стоял на лестничной площадке и, открыв настеж дверь своей квартиры, смотрел вглубь коридора. Перед его глазами открывался вид мрачный, всегда теперь тёмный. Комнаты стынут без тепла, постель пуста без любви и в кармане его лежит маленькая горстка сладостей из бара не для кого. Руки хотят быстро закрыть квартиру на замок и уехать куда угодно. Убежать скорее. Навсегда. Но сколько будут продолжаться эти побеги? Всю жизнь? Он сделал шаг навстречу пустоте, когда закрыл глаза. Жутко. Под кожей кровь похолодела. Нужно только дождаться, когда утренний солнечный свет проникнет в квартиру. Волнение отступит и перестанет бить по голове. Но Диана всё ещё была здесь. Сентябрь уже заканчивался, а её смерть продолжалась. У порога Толмачёв замирал в оцепенении и видел фигуру с знакомыми очертаниями: контур пухлых губ, тонкие пальцы рук, скульптурная линия шеи и профиль обрисован тенью стен. Он выдыхал волнуясь, что спугнёт её присутствие и больше никогда не сможет видеть. Дрожал, когда тень становилась всё ближе и ближе. Поиграли в обман и хватит. Но её призрак уходить не спешил. Она обнимала за плечи, водила своим носиком по затылку, сжимала в тиски талию Толмачёва. Если это не к врачам, то что это? Он скривился от страха, перестав дышать, и сполз на пол вниз. Отчётливо слышать шорох, знать её ласки как наяву, как будто она ещё жива, становится личной психушкой. Ник закрывал уши, чтобы не слышать обрывки её ладного голоса в голове. В панике жмурился, как только за тёмной занавеской покажутся её счастливые зелёные глаза и улыбка во весь рот. Пол скрипнул. Вжимаясь в стену Никита прижал голову к коленям. Пусть она уйдёт. Пусть только уйдёт, если уже не может быть рядом.
– Мама!
Костя услышал сдавленый детский крик и подскочил с кровати, метнувшись к открытому окну. Ночь глубокая и сонная тишина. Где он? Тот ребёнок, что разбудил его. Мужчина высунулся наполовину из окна четвёртого этажа. Никого. Накинув на себя футболку, он вышел из квартиры на лестничную площадку. Никого. Крик был настолько отчётливым, что ещё продолжает эхом звенеть в голове. Показалось? Приснилось. Тело Субботина пронзил уже почти октябрьский холод, сквозивший с подъезда и на веках скопилась влага; он прижался спиной к двери и неровно выдохнул. Диана кричала "мама", прежде чем такси сорвалось с обочины. Он думал так. С периодичностью через десять часов каждый день. И не мог представить, что люди за миг до трагедии кричат что-то другое.
На маленькой кухонке в темноте блеснул кусочек рюмлчки. За ней бликанула бутылка. Рефлекторно Костя вынул из шкафчика свою мини реанимацию. Ведь знает, что по другому уже уснуть не сможет. Маме надо позвонить, спросить как она, но время не распологает к разговору. Четыре часа ночи. На вдохе он осушил рюмку и стиснул зубы за неимением закуски под рукой. В телефоне застыло пустое диалоговое окно под абонентом без имени. Зачем его как-то называть, если хватает лишь запомнить две последних цифры. Толмачёв Н. Ни единого слова Костя не написал этому абоненту за семь лет знакомства. Семь лет. Мужчина вытер распалёные губы ладонью и забросил в себя ещё одну порцию успокоительной жижи. «Как ты там?» – нелепо напечатал он и быстро стёр. Мама настойчиво продолжала просить присмотреть за мальчиком, а Костя негодующе кивал ей в ответ и говорил:
– У него же семья есть. Позаботятся. Хватит за него переживать. Подумай о себе.
И мама плакала. Если уж о дочери не получится больше переживать, то должен ведь остаться хоть ещё один ребёнок похожий на Диану, кому она могла бы отдать свою материнскую заботу. А как же Костя? А за Костей кто присмотрит? Кто вытащит из его тумбочки на работе пузырёк с коньяком? Кто заставит его не садиться за руль? Где-то есть кто-нибудь, кто услышит как в его надменном голосе дрожит ранним утром тоска по сестре? Он сидел на кухне и согнувшись над столом ощущал себя брошеным. Забытым ради другого мальчика. «Ему нужнее» – засыпал Субботин по ночам с этой мыслью и отворачивался к стене. Спать. Навсегда до утра.
