– Дианочка, – выдохнул он и, зажмурившись, стал двигаться уверенней. Только бы не выдать себя жалким. Измученым, больным. Только бы не заплакать. На это снова кто-то скажет, закатив глаза – «Не получилось его вырастить мужчиной». Он вытирал лицо рукавом толстовки и всматривался в силуэт. Быстро огрубели скулы, очертания губ стали чёткими и крепкие руки в запястьях держат манжеты белой рубашки.
Быстро взяв Толмачёва за руку, Костя нащупал тихий пульс. Его слабый взгляд и без того выдавал состояние опустошения. «Ты что, ты как?» – тихонько думал спросить Субботин, но Ник слабо прижался к нему, вцепившись пальцами в рукава рубашки. Он падает, падает, каждый день падает куда-то и всё не может упасть. Хоть на кого-то упереться и снова, без остановки, разрешить себе плакать. Чтоб мать не узнала.
– Не могу так больше. Устал я, больше жить не могу… Никак не могу.
В шёпоте парень захлёбывался воздухом, зажимая рот ладонью, чтобы стены не слышали его всхлип. Костя стоял, опустив руки, и не мог пошевелиться. Он смирно слушал как на груди его кто-то не умолкая хнычит. Эта боль, с промокшей насквозь одеждой, врезалась в руки и тянула вниз, до самого пола, чтобы как можно наглядней показать – как проходять дни без самого близкого.
– Жить, ты понимаешь, не могу я больше. Она везде. Повсюду. Я вижу её. Слышу. Она… Ди… – дрожащими губами Никита вытягивал любимое красивое имя, но снова всхлипывал, сжимая рубашку преподавателя, – Диа… Я… Же… Пытался. Не могу. Не…
– Тише, дыши глубоко. Вдохнул и выдохнул. Медленно, – Костя смотрел поверх макушки. Обнимать он не умел, не чувствовал, что это бывает чем-то полезно людям, поэтому его сочувствие заключалось в тихом голосе. Почти похожим на миллиграмм теплоты.
Ник стиснул зубы и прижал крепко ладонь к спине преподавателя. Всё, сил нет. Он приподнял голову, чтобы видеть глаза смотрящего сверху вниз.
– Прости меня, Кость, ты просто прости, что я такой. Столько проблем создаю. Всё что сейчас со мной это не я. Есть не могу, пить, спать. Она душит меня… Квартира… Стены… Я так больше не могу.
Он обнял Костю покрепче невольно коснувшись губами его шеи. Её шеи. Она была такой же: гладкая, мягкая, без единой лишней линии. И брат, и сестра носят три заветных точки на теле, где хранилась тайна: за ухом, под побородком и на правой ключице.
Костя напрягся. Стало слишком тесно перетягивать состояние слабости на свою сторону. Напряжённая нить внутри вот-вот сорвётся. Он поднял руку над головой Никиты и невесомо провёл ладонью.
– Сейчас поедешь домой. Не к себе. Ко мне, – из кармана он вынул связку ключей и вложил в ладонь Толмачёва, – это удобно. Отказ не принимается. Я вызову такси. Дышишь ровно? Хорошо. Сейчас едешь и ложишься спать. А там… – Костя осмотрелся по сторонам, – …вернусь с работы вечером, мы подумаем, как решить твою проблему.
Ник мотнул головой, ощущая как силы малыми каплями возвращаются к нему.
– У меня лекция по лексикологии…
– Давай конспект, отдам Борисовичу сам, его проверят.
– А техника речи, сегодня мы должны…
– Ты на ходу придумываешь проблемы? – грубо возмутился Константин.– Домой, спать.
Никита слабо кивнул, не найдя силы сопротивляться. Он не заметил как Субботин взял его рюкзак и, сев на корточки, стал выискивать необходимые тетради.
– Я провожу тебя до такси. Через пять минут уже подъедет.
Неспеша они спускались вместе по лестнице. Ник крепко держался за перила, – терял равновесие чаще, чем дышал, но опасался схватится за мужчину. Ему точно будет неприятно. Как всегда.
– Скажи честно, сколько дней ты не спал, – Костя взял студента за запястье у выхода, накинув на его голову капюшон. Нехватало ещё возиться и лечить его сопли.
– Четыре дня, – промямлил студент.
Костя наклонился к нему поближе, заглядывая тёмным, недоверчивым взглядом в лицо.
– А если конкретней, сколько ты не спал?
– Неделю, – ещё тише ответил Толмачёв и задрожал сильнее прежнего. Он никогда не мог вынести того, как убийственно, порой цинично, Субботин смотрит на людей. Выколачивает правду глазами. Парень осторожно вздохнул: – Я перестал считать ещё в сентябре.
Подъехало такси. Очень во время.
– Ты приедешь и сразу ляжешь спать, это ясно? Замок у двери сильно не дёргай.
Быстро студент оказался на заднем сиденье, за ним закрылась дверь и от хлопка ею он чуть не подпрыгнул. Неконтролируемая нервозность была рядом круглые сутки. В глазах преподавателя мелькало безразличие, но он уже было с тенью понимания. Может и жалости? Никто так и не узнает. Костя проводил взглядом авто до институтских ворот и сжал переносицу, часто покусывая губы. Пробовал на вкус искреннее сочувствие и поддержку, что не сказал мальчишке.
