Толмачёв стоял в чужом подъезде чужого дома. Всё кажется больно знакомым – крутые лестничные пролёты заворачиваются в треугольник, переходящий в квадрат и на сетку лифта закреплёна табличка из прошлого года – «Не работает»; окна уходят в бесконечный потолок, проливая солнечный свет через маленькие стёклышки витража, изображающие одинокий тюльпан. Перед глазами та самая дверь, за которую Никиту никогда не приглашали. Квартира Субботина. Здесь старые ржавые, с позолотой в уголках замки держатся на честном слове, а вместо звонка металлический рычаг с надписью – «Прошу повернуть» . Снаружи квартиры вился призрак позапрошлых веков, а изнутри она заполнялась светом разгильдяйства и слишком лёгкой, современной жизни. В прихожей стояла полупустая бутылка коньяка и блюдце с оливками. По ноздрям бьют запахи морского освежителя воздуха, брендового одеколона и ещё теплится чей-то посторонний, цитрусовый след. И бардак, всюду один сплошной холостяцкий бардак: в раковине кухни давно немытая посуда, на столике в комнате разбросаны тетради, кровать, по ощущениям, не застилалась никогда и на ней валялась одежда Константина. Та, что не уместилась на вешалки у стены – она была вместо отсутствующего шкафа. Чистоплотному Толмачёву стало дурней прежнего. Он поскорее захотел уйти отсюда. Но Костя в приказном порядке сказал остаться. Приказной. Лучше подчиниться.
Ник приподнял голову, стряхивая с чёлки капли дождя. Кремовые стены, белоснежные занавески, напоминающие свадебную вуаль, были против той каменности с какой Костя расхаживал по коридорам университета. Тяжёлые, угрюмые глаза никогда не могли рассказать, – на кухне у Субботина есть кружка в розовый горошек и из неё он пьёт поутру зелёный восточный чай. Всё, что мог Никита теперь узнать в чужом мире – это рубашки и пиджаки, висевшие на вешалках неизменно дорого богато. В школьные годы Никита хотел иметь такого брата как Костя. С лёгкой завистью, будучи мальчишкой, он смотрел на увлечения кораблями в его комнате, накрахмаленые рубашки на спинке кресла и хотел так же стильно повзрослеть, как и он. Всё быстро расстворялось, когда Субботин отчитывал восьмиклассника за любопытство. От неприятной памяти и мокрой, прилипающей ко всему телу одежды парень поёжился. Понять Субботина благоприятным мужчиной было невозможно.
Из противоположного угла на вещички хозяина квартиры смотрело музыкальное устройство. Утром, быстро убегая, кто-то забыл закрыть пластиковой крышкой совсем не старый, а почти новенький виниловый проигрыватель. Перед красными глазами Толмачёва открылся уютный мир из детства – та бабушкина атмосфера, которая царила в его первые годы жизни: в первой съёмной квартире родителей похожий аппарат крутил детскую сказку «Петя и Волк», которую мальчик заучил наизусть. Он опустился на пол перед инструментом, как только любопытство подавило слабость. Под иголкой уже была пластинка и рядом лежала картонка с огромными глянцевыми буквами – «Maroon 5». Задержав дыхание он, взял тонкую, но большую как блюдце пластинку, приподняв поближе к глазам. Диана любила винил. Ей нравилось бегать иногда в краеведческий музей, чтобы посмотреть как экскурсовод ставит в потасканый временем патефон маленький чёрный круг и без электричества льётся шершавая, громкая музыка.
– Когда-нибудь мода на винил вернётся и вместо колонок мы будем включать с тобой пластинки, – говорила мечтательно она.
– Будем, Ди, – прошептал Толмачёв и поставил музыку обратно в устройство, передвинув осторожно иглу на самый край. На начало. Тихо отозвались гитарные аккорды, слегка гнусавый голос и электрические мотивы. Никита обвёл глазами квартиру ещё раз. В школьные годы Костя пел, и, говорят, даже очень неплохо, занимал призовые места на конкурсах, успел поработать в видном ресторане города вокалистом. Но это было тогда, в прошлой, неизведанной жизни. Сейчас его тяжело было назвать меломаном, но откуда-то ведь взялись все эти пластинки на полу. Сонно парень зевнул. Уже не важно. Музыка и серость из окна успокаивали постепенно его внутренний рёв и действовали как таблетка. Первые минуты покоя. На припеве. Первые (за две недели) минуты. Закрыв глаза, в такт мелодии, Никита водил ладонью по ворсинкам ковра, представляя – он в каюте безымяного корабля и его качает на морских волнах. В покое и одиночестве. Главное в покое. Он хотел что-нибудь приготовить на ужин, организм уже тихонько умолял, – «Поешь», – да и умирать от голода было нынче не в моде. «Да, сейчас, немного отдохну и сразу за готовку» – завалившись на диван решил он и, сняв мокрую одежду, слепо бросил её на пол. Голова кружится. Музыка, озноб, тошна и заново в обратном порядке. Передохнуть, на минутку скукожившись на чужом диване. Всегда нужна только минутка, чтобы вернуться в себя.
