Его разбудил шум, крики и хлопанье дверей. Охранник-снабженец подбежал к решётке и, прокричав: «Русский, русский!» – опять скрылся в коридоре.
Глеб приподнялся: ему стало интересно, что именно вызвало такой переполох и беготню в коридоре, и почему охранник обратился именно к нему.
Взявшись за стальные прутья, он попробовал просунуть лицо в квадрат решётки, но в процессе этих экзерсисов чья-то рука вдруг ловко схватила его за нос.
– А-а-а, второй раз попался! Один раз – полиции, другой – мне, – отпуская нос, произнёс Нишитымба, выныривая из-за угла.
Генерал стоял в тренировочном костюме, коленки на штанах висели, пятна на олимпийке говорили о пристрастии к жирной пище и использовании спортивной одежды не по назначению. Четверо головорезов, расположившись вокруг генерала, всем своим видом показывали рвение в охране важного лица; короткие рукава рубашек открывали внушительного размера бицепсы, черная форма и автоматы делали эту четверку окончательно устрашающей. Лица охранников были суровы и неподвижны, словно изваяния демонов войны.
– Михалыч, – перешёл Нишитымба на хороший русский язык, – ты в Намибии и, вижу, в хорошей компании! – Он окинул весёлым взглядом всех находящихся в камере. – Это что, новое увлечение или упражнение по формированию духа? Нет-нет, сейчас угадаю: ты наконец-то решил выучить африкаанс, а учителя живут в этом симпатичном доме! – Смеясь над собственными остротами, генерал прошёл внутрь камеры.
Демонстративно потянув воздух ноздрями и состроив гримасу, Нишитымба зажал двумя пальцами нос и, придав своему голосу французское произношение, продолжил иронично игривую форму общения.
– И запах от тебя идёт просто волшебный! Может, посодействуешь, поможешь приобрести парфюм, которым ты пользуешься? Наверное, покупаешь его в Дубае… Говорят, там большой выбор, в следующий раз захвати и для меня пару флакончиков.
Глеб обнял этого улыбчивого кругленького человека и ощутил, как теплое расслабляющее чувство спасения растекается по телу предательски сентиментальными нотками. Он почувствовал: сейчас происходят события, которые сделают его сильным и значимым, позволят красиво и уверенно рассказывать об этом приключении и несмотря на возраст он, оставаясь по сути мальчишкой, уже представлял лица жены и детей, полные восторга и уважения к его тюремным подвигам.
– Ишь, медведь какой… Отпусти, – произнёс Нишитымба, немного отстранившись от Глеба, – задавишь ведь… Вижу, ты ещё больше стал с последней нашей встречи: щёки, подбородок, живот – не солдатскую жизнь ведёшь, эх, не солдатскую.
Глеб только собрался произнести несколько слов приветствия и благодарности, как генерал продолжил:
– Давай отсюда убираться, пока эти ошалевшие полицейские не начали звонить своим начальникам. Я написал им расписку и забираю тебя под свою личную ответственность. Запомни, с этого момента ты мой пленник и должен слушаться моих указаний. Поэтому ноги в руки и бегом отсюда на выход, бегом!
Они шли по коридорам и двери перед ними открывались, как по команде; стоящие вдоль стен полицейские старались не смотреть им в глаза, никто ничего не спрашивал и не говорил – такое рабское подчинение власти придавало уверенности.
Выйдя на свободу, Глеб остановился. Воздух был волшебный: легкий и нежный. Хотелось дышать и наслаждаться. По улице ходили люди, ездили автомобили, где-то играла музыка, солнце отражалось на листьях пальм. Город жил своей обычной жизнью.
– Правильно, что тебя посадили. Жаль, ненадолго, – выговаривал ворчливым тоном генерал. – Хоть жизнь ценить начнёшь, думать лучше будешь, а глядишь, и с автоматом по Африке перестанешь, как мальчишка, бегать… Вон, виски уже седые! Запрыгивай в машину и поехали, жена стол накрыла. Водки нет, но твой любимый односолодовый зелёный «Гленфидик» с оленем налью.
Глеб сел в машину; он помнил, что Нишитымба относился к особенной категории людей, живущих эмоциями правды, и ему придётся сейчас рассказать многое: ложь генерал чувствовал нутром – это разрушило бы доверие. Но за правду, за друга он готов был отдать не только последнее, но даже и то, чем не владел.
Нишитымба заговорил первый:
– Я вижу, Михалыч, как тебе досталось… Знаю, что спасаю твою задницу и что ты мне очень благодарен, поэтому давай без сантиментов и хвалебных слов – весь этот фейерверк моей власти завтра прижмут наши алмазные чиновники, более искушённые и опытные в дворцовых играх.
Глеб молчал: ему хотелось плакать, как пятилетнему мальчику, у которого отобрали красную пожарную машину; ему стало жалко себя, до сжатых кулаков обидно за допущенные ошибки и просчеты. Всё шло кувырком: разговор с женой, потерянные деньги… Перспективы дальнейшей работы со значимым московским лицом, доверявшим ему, тоже таяло. Но больше всего угнетала ошибка, которую он, продумывая, казалось бы, каждый шаг, все-таки совершил.
Напряжённо думая каждый о своём они в окружении машин сопровождения подъехали к дому генерала.
