Во вторую длительную стоянку – восточнее Москвы, вблизи Мурома – Лавр нежданно-негаданно провалился в прошлое.
– И как вы там живёте? Чем, в основном, заняты? – спросил Лавр.
– Играем, песни слушаем, – пожал плечами Глеб.
– Песни! Все любят песни. Спой свою любимую.
Глеб засмеялся:
– Про любимую не скажу, а последнее, что я слышал, прежде чем отправился сюда – застряла в башке, зараза! – это вот что:
Он замолчал, усмехаясь. Лавр тоже молчал, глядя на него.
– Это что было? – наконец, спросил он мёртвым голосом. – Неужто песня?
– Да, дорогой мой прадед, – опять засмеялся Глеб. – Такая песня о любви. Совсем не похожа на ваши, правда? «Взвейся», да «развейся», «и вместо сердца каменный топор»…
– Сам ты топор, – плюнул Лавр.
– Хотя, конечно, не только песни слушаем, – спохватился Глеб. – Работаем!
– Ф-фу, наконец-то. Чем занят на работе?
– Мышь гоняю, клаву пальпирую.
– Чего? Клаву? На работе?..
Был поздний вечер. Они – прадед и правнук, сидели в приказной избе вдвоём, причём палили собственную свечку, принесённую Лавром. Жечь в неурочное время государевы свечи думный дьяк Андрей Щелкалов запрещал намертво…
Правнук нашёлся на пятнадцатом году жизни Лавра в этой эпохе. А в первый день – когда он, лежавший на жёсткой полке душного вагон-зака, вдруг обнаружил себя пусть голым, но валяющимся на мягкой травке-муравке, пришлось ему натерпеться страху, пытаясь объяснить вооружённым людям, как он сюда попал!
Начиналось-то очень приятно. Он лежал на разнотравье, при пении птичек, овеваемый свежим, полным живительного кислорода и растительных ароматов воздухом и улыбался, елозя руками и ногами по мягкому. Думал, что вот, прямо сейчас побежит к речке и смоет с себя всякую память об ужасной своей жизни в том неласковом будущем, которое выпало на его долю… И вдруг услышал некие звуки. Перевернулся на живот, поднял голову – а на дороге стоит воинский отряд! Мужчины, человек с тридцать на конях, в обычных штанах и рубахах, но из притороченных к сёдлам мешков выглядывают детали кольчуг; а ещё при них – сабли и луки, а щиты украшают полумесяцы. Правда, у некоторых из них украшения на щите напоминали подсвечник на четыре свечи.
Вот-те на.
Эти непонятные вояки и издавали те звуки, которые привлекли его внимание: они звякали своим железом, негромко смеялись и переговаривались между собой – но языка он распознать не мог.
Лавр встал, ни на полпальца не стыдясь своей наготы. На виду такой компании было бы стыдным, наоборот, валяться на земле, даже одетым – а стоять, раз уж так получилось, голым – вовсе нет. Тем более, во всех эпохах, в которых он бывал, прилюдная нагота не была такой зазорной, как в ХХ веке.
Теперь ему надо было выбрать линию поведения, чтобы остаться здесь, а не оказаться бы мгновенно опять в душном вагоне в статусе зэка-инженера.
Конечно, эти непонятные воины его не боялись, и убивать без причины не стали бы. Но пойди, угадай, что это за магометанские войска вблизи Москвы, чего здесь ищут, и кого считают врагом, достойным смерти!
Один из них, одетый богаче прочих, выкрикнул гортанную фразу, явно вопрос Лавру. И хотя командир прятал в усах улыбку, вопрос его звучал грозно. К сожалению, Лавр понял только, что это тюркское наречие, возможно, казанский говор, а он в нём не был силён.
– Я бедный странник, – сказал он на том турецком, который выучил, когда был рабом в Крыму.
– Кырым? – проревел командир, и усы его встопорщились. Весёлые улыбки воинов тоже превратились в оскалы, а руки их стали поглаживать рукояти сабель. Лавр замахал руками и головой, и крикнул им всем почему-то по-английски:
– No, not the Crimea.
Потом, спохватившись, начал говорить свою фразу о «бедном страннике» на разных восточных диалектах, какие только мог припомнить, даже по-персидски и по-армянски брякнул. Его лепет опять рассмешил конников. Некоторые спешились, окружили его. Отчаявшись, он воззвал ко всевышнему на арабском:
– Ля иляха илля Алла.
– Субханаху уа та’аля! – хором гаркнули командир и некоторые воины.[117]
Этот маленький диалог изменил ситуацию. Командир – может быть, не желая, чтобы имя Аллаха поминал голый человек, отдал приказ, и парень, держащийся рядом с ним и тоже одетый лучше прочих, с навьюченной лошадью в поводу, порывшись в мешках, вытащил шитый золотыми драконами халат и передал командиру. Тот бросил халат Лавру, и «бедный странник» завернулся в него.
