– Я всегда была хороша! Просто раньше ты меня не замечал.
– Боялся. Если б я тебя заметил – всё, прощай, учёба! Думал бы только о тебе.
– Врёшь ты, Гроховецкий, – с чувством сказала она. – Но врёшь красиво. Где ты теперь? Куда делся?
– Работаю в артели. Создаю новую технику.
– Ты и в технике разбираешься?! Надо же. А спорт бросил?
– Боксирую в «Трудовых резервах». Иногда плаваю. Но бывают и у меня свободные вечера. Сегодня, например. А ты? Чем занимаешься сегодня вечером?
– Сегодня тренировка. Зато завтра свободна.
– А живёшь где?
– На Малой Болвановке. Знаешь, это на Таганке.
– Ещё бы я не знал. От меня десять минут пешком…
В библиотеке, где его мама работала методистом, проходил ежемесячный «санитарный день». Мыли полы, окна и стены, убирали книжную пыль; где надо, красили, что надо чинили. Библиотеки – учреждения идеологическими, контролировали в них чистоту и порядок строго, но, тем не менее, санитарные дни были короче других рабочих дней. Расходиться было можно сразу по окончании работ, а потому сотрудницы, для ускорения, приводили в помощь своих детей.
Если при царизме в библиотеках работали исключительно мужчины, то в советской России произошёл странный кульбит: библиотекарями оказались одни женщины. И на уборку помещений с ними шли только дочери, а мальчики – ну, если совсем маленькие. Взросленькие мальчики не желали заниматься непрестижным трудом. Лавр, всегда приходивший помогать матери, был исключением, и естественно оказался в этом весёлом коллективе любимчиком. Вся тяжёлая работа и ремонт были на нём. Он чинил столы и стулья, рамы и фрамуги, каталожные ящики и дверные замки, отвечал за электрику.
Дочки – помощницы маминых сотрудниц, чем старше становились, тем чаще желали наводить порядок именно в тех помещениях, где занимался какой-либо работой Лавр – а он только посмеивался. Наконец пришёл день, когда уже и матушка предложила ему обратить внимание, сколь много вокруг него порхает милых пташек.
– Что-то ты, Лаврушка, к девочкам равнодушен, – будто невзначай, сказала она, когда из кабинета, где Лавр чинил пишмашинку, вышла очередная чья-то дочь.
– Так я же занят, – ответил он. – Это кто был? Маринка?
– Нет, я вообще, – поправилась мать. – Ведь ты уже взрослый! Пора подумать о своей семье, о детях. Хоть бы, наша Анжелка…
– Ну, какой я взрослый, мам? Ещё учиться и учиться.
– Тебе скоро двадцать лет, сын! Вспомни, что тебе отец завещал.
– Помню, помню…
В день, когда ему стукнуло семнадцать лет, матушка передала ему листок бумаги, сказала, что его оставил перед своей последней отправкой на фронт князь Фёдор:
Он тогда воскликнул: «Мама! Почему ты не отдала мне этого раньше!». Он-то юнцом, не понимая, что с ним происходит, страдал и мучился. Пытался кому-то рассказывать. Выспрашивал: что это с ним?.. Бывает ли такое у других? Его обвиняли во лжи, стыдили и ругали. А оказывается, это «путь мужчин нашего рода»!.. А что здесь такого написано, – спросила мама, – объясни. – Как, «объясни»? – удивился он. – Ведь отец пишет: «не говори никому».
Она ничего и не поняла, а теперь, ссылаясь на то «завещание», уговаривает его завести семью. Да проблема-то не в том, чтобы найти себе девчонку. Из многих своих жизней Лавр лишь две, однажды в Китае и потом в Московии, провёл в монастыре, из любопытства. А так-то был нормальным парнем, не чурался женщин. Но у него ни от одной из них не было детей! Он бы мгновенно женился на любой, которая родила бы ему сына. Где б только такую найти.
Как объяснить это матушке?
Вот и пришлось юлить: что Лина ещё мала, что не умеет готовить, шить и вязать, и вообще он её с детства знает, а в женщине должна быть какая-то загадка…
– Зато она спортсменка и комсомолка, – парировала бывшая княгиня.
– Мама! Это хорошо для строительства социализма, а не семьи, – возразил Лавр.
– А ещё она красивая.
– А мне в 1938-м в армию – кто же женится перед службой? На красивых? А?
– Многие…
– Ха-ха! Знаешь Ваську с соседнего подъезда?
– Знаю. Что-то давно его не видно.
– В армии он. Женился, потом в армию пошёл. На днях приехал в увольнение, без извещения. Я как раз во дворе был. Он говорит: идём со мной, я на три дня, обмоем. Стучит ей в дверь-то, там «шур-шур», и не открывают. Пелагея, соседка его, говорит, что она там не одна. Ага. Что делать? Я предлагаю: давай посидим тут в коридоре, выпьем пока, а они рано ли, поздно, в туалет захотят, откроют. А он: «Нет, я старым солдатским способом». И как ахнет ногой – дверь вся целиком, вместе с рамой туда внутрь и упала. А там эти, трясутся оба, стоят в обнимку. Шоферюга какой-то, таксист оказался…
На этих словах Лавр поставил в пишмашинку каретку:
