– Как интересно! – продолжала удивляться Дарья Марьевна.
– Когда снимали «Петра Первого», – напомнил Лавр. – Я приезжал вместо профессора Силецкого.
– А! Да! Верно! Суровый обличитель исторической неправды! Помню! – Лев Ильич натужно рассмеялся, и обратился к дамам: – Вы не представляете, какой он устроил нам урок истории. Всё, что мы снимали, раскритиковал.
– Да уж, – признался Лавр. – А хотите на спор, когда выйдет фильм про Невского, я и его раскритикую.
– Критиковать и без вас много желающих. Из-за таких вот критиканов пришлось дважды переписывать сценарий. Один умник дал рецензию, что авторы сценария полностью исказили историю Руси XIII века. А ведь Сергей Михайлович Эйзенштейн и не должен буквально экранизировать события! Это не учебник, это кинофильм, в котором неизбежны отступления от исторической правды, романтизация, как, например, в романе Дюма про трёх мушкетёров. Вы знаете, что Дюма всё сам сочинил, вопреки истине?
– Конечно, знаю.
– А стали бы вы ему пенять за это?
Лавр когда-то жил в Вене, к старости разбогател, и весной 1832-го из любопытства поехал в Париж. Лучше бы он этого не делал. В городе шло восстание: баррикады, гильотины, расстрелы. Может быть, правительственные войска перебили и не очень много народа, но запашок из предместий, где из-за холеры перемёрли десятки тысяч бедняков, добавлял в статистику сумятицы… Александра Дюма-père он видел, причём видел на второй день после появления в газетах лживых сообщений, что роялисты его расстреляли – но разговаривать с ним случая не представилось. А «Трёх мушкетёров» Дюма тогда ещё не написал.[49]
Теперь он, конечно, не стал об этом рассказывать, а просто заметил, что представления о чести в те времена, которые описал в своём романе Дюма – то есть в начале XVII века, были весьма специфичны:
– Они бы вам не понравились, Лев Ильич. Вы ведь из простых?
– Это что вы имеете в виду, молодой человек? – возмутился кинодеятель.
– А то, что если бы вам довелось жить
Лев Ильич отмахнулся от него, и пустился в рассказ о событиях XIII века, когда новгородские князья противостояли экспансии рыцарских орденов.
Лавр скучал. Ему надо было писать заявку на топливомер. Готовить ужин к возвращению мамочки с работы. Почитать новый номер немецкого технического журнала. А он сиди тут, слушай этого малообразованного фанфарона. Но что делать: соседи! Надо уважать.
В дверь постучала баба Нюра, позвала Лавра к телефону. Звонила Зина. Сразу начала жаловаться:
– Проклятый председатель! Ужо я ему устрою!
– Что опять случилось?!
– Он, гад, в справке моё имя написал с двумя «н»! Вместо Зинаида написал Зинна!
– И что?
– Дык же ж и пачпорт мне выдали, будто я Зинна! У, гад!
– Как же ты не углядела?
– Ишшо мне проверять за им! Поеду в выходной, в морду евоную плюну. Дай сто рублёв.
– А на работу взяли тебя?
– Взяли! Ишшо бы им мене не взять…
Повесив трубку, Лавр не вернулся к Пружилиным. Пусть развлекают коллегу товарища Эйзенштейна без него. Только позже, когда они провожали гостя, он вышел в коридор. Пожал деятелю кино руку. Потом готовил на кухне ужин, а Дарья Марьевна мыла посуду.
Она спросила: что, мол, за трудности? Плохой телефонный звонок? Он со смехом рассказал ей о забавных проблемах Зины, а заодно упомянул, что ездил в Муром, но не тот, который все знают, а на юге, про который никому неизвестно.
– Мне-то как раз про тот Муром известно, – сказала Дарья Марьевна. – Мой бывший муж владел там землёй. Если бы не все эти революции, так бы и жила там в его графском имении. И вы, Лавр, в эту свою поездку могли бы меня там встретить. И меня, и Линочку.
Появлению почти забытого им Лёни Ветрова Лавр удивился. Думал, после того, как он во время пивных посиделок в Александровском саду рассказал Лёне в своих странных способностях, тот его и видеть-то не захочет. Но вот: Лёня притащился к воротам их артели и терпеливо ждал прихода Лавра!
– Здоро́во, старый друг! – приветствовал его Лавр.
Лёня не спеша сложил газету, встал со скамейки и протянул руку:
– И тебе не кашлять. Что-то ты поздновато на работу приходишь.
– А, тебя перевели контролёром в наш отдел кадров.
– Вижу, чувства юмора ты тоже не потерял.
Август был жарким. Оба были одеты легко, но Лавр – только в летние брюки и рубашку, а Ветров щеголял в светлом костюме.
Некоторое время они пикировались, улыбаясь и тряся друг другу руки, потом Лёня пригласил сеть вместе на ту же скамейку. Сели.
– Есть у меня к тебе, Гроховецкий, дело, – сказал Ветров.
– Знаем, знаем: ты без дела не приходишь, – заметил Лавр, соображая, что Ветров удержался и не назвал его уличной кличкой «Грошик», как в их былые встречи.
– Мне сказали, что ты знатный изобретатель.
– Да ладно! «Знатный»!
– Нет, в самом деле. Не только историк и археолог, а ещё монтируешь агрегаты.
– Приборы.
– Что?
– Приборы я конструирую, а не агрегаты монтирую.
– Правда? А как получилось, что ты – историк, археолог, превратился в конструктора?
– Ага! Тебе всё-таки надо, чтобы я сочинил историю.
