Можно было понять это чувство генерала Бонапарта после всего, что он пережил между Сен-Жан д'Акром и Абукиром. Сначала досадная, первая в его полководческой карьере неудача, крах чуть ли не главной его надежды на поход в Индию, возникшая вдруг угроза даже его контролю над Египтом, а затем — блистательная победа (в том самом Абукире, где год назад был уничтожен англичанами его флот), безоговорочное покорение Египта и возможность для новой попытки пройти далее на Восток. Казалось, пора забыть о Сен-Жан д'Акре и вновь думать об Индии. Но теперь все мысли Наполеона были нацелены на возвращение во Францию.
Е.В. Тарле ошибался, полагая, что отъезд Наполеона из Египта был «внезапным, никем не предвиденным событием», поскольку он, «долгие месяцы отрезанный от всякого сообщения с Европой, <…> из случайно попавшей в его руки газеты узнал потрясающую новость» о победах войск второй антифранцузской коалиции (в частности, русских «чудо-богатырей» А.В. Суворова) и о грозящем вторжении коалиционеров во Францию[973]. Евгений Викторович знал (хотя бы из классической монографии А. Вандаля), что Директория 18 сентября 1799 г. письменно приглашала генерала Бонапарта к «скорейшему возвращению» на родину, но ни один из трёх курьеров, посланных в Египет с текстом этого письма, не достиг места назначения — все они были перехвачены англичанами[974]. Но ведь ещё Вальтер Скотт в первой четверти и Виллиан Слоон в последней четверти XIX в. ввели в научный обиход засвидетельствованный участниками и современниками событий факт, который затем удостоверяли и А. Лашук, и Д. Чандлер, и А.3. Манфред: Наполеон был хорошо информирован о положении дел в Европе из разных источников. Во-первых, Сидней Смит по крайней мере с июня 1799 г. подсовывал французам различные газеты («La Gazette de Francfort», «Courrier français de Londres»), «полные описаниями бед, постигших Францию на других фронтах»[975]. А кроме того, как заметил ещё В. Скотт, «Наполеон и без газет Сиднея Смита уже знал о положении во Франции и в Европе»[976]. Может быть, самый надёжный для него канал связи (через Геную и Тунис) обеспечивал ему брат Жозеф, на воспоминания которого ссылался В. Слоон[977]. Тем или иным путём, но Наполеон был осведомлён и о сентябрьском обращении к нему Директории с просьбой срочно возвращаться в Париж[978].
Цели и расчёты, с которыми Наполеон возвращался из Египта во Францию, всегда вызывали споры у его биографов и других исследователей той эпохи. Такие авторы, как Альбер Вандаль и Е.В. Тарле, категорически утверждали, что «Наполеон отплыл из Египта с твёрдым и непоколебимым намерением низвергнуть Директорию и овладеть верховной властью в государстве»[979]. Таково же, в принципе, мнение французов Луи Мадлена и Андре Кастело, немца Эмиля Людвига и россиян — А.К. Дживелегова и А.Ю. Иванова. Последний расценил отъезд Наполеона из Египта фигурально: «Его Италия, его Египет. Скоро и Франция станет его женщиной»[980].
В научный обиход вошла и такая трактовка, восходящая к самому Наполеону: он был «призван» спасти Францию, «назначен судьбой» к возвращению из Египта[981]. При этом Наполеон «мог сомневаться, что же станет наградой его отваги — трон или эшафот»[982]. Конечно же, он рисковал — не в первый и далеко не в последний раз — карьерой, репутацией, жизнью.
Есть, однако, и принципиально иная версия, которая исходит от Вальтера Скотта и закрепилась главным образом в англоязычной литературе: Бонапарт — «дезертир», «беглец», который поспешно унёс ноги из Египта, торопясь «спасти себя» от неминуемого поражения, гибели или плена[983].
