К 16 часам Наполеон вошёл в зал заседаний Совета старейшин. Его сопровождали брат Жозеф, генерал Л.А. Бертье, секретарь Л.А. Бурьен и несколько адъютантов. Старейшины встретили генерала столь же напыщенно, как и днем ранее, но ещё более настороженно. Он же при виде 250 одетых в красные тоги идолообразных фигур с каменными лицами вновь испытал чувство неловкости и неуверенности в себе, которое вообще не было ему свойственно, но в те дни и только в обращении к парламентариям проявлялось так, что даже шокировало очевидцев[1137]. И в этот раз, как и накануне, речь его была сбивчивой, нервной — без присущей ему точности, ясности, убедительности, хотя, по совокупности свидетельств, и не настолько, чтобы он, как уверяет нас А. Кастело, «бредил», «лопотал» и «нёс ахинею»[1138].
«Граждане! — обратился он к старейшинам. — Вы стоите на краю вулкана. Позвольте мне говорить с откровенностью воина… На меня клевещут, говорят о Цезаре и Кромвеле, о каком-то военном правительстве… Если бы я его хотел, разве поспешил бы я сюда, чтобы поддержать народных представителей? Время не терпит. У Республики нет больше правительства. Остаётся только Совет старейшин. Вы должны безотлагательно принять меры. Я здесь, чтобы выполнить ваш приказ. Спасём Республику! Спасём свободу!»
«А конституция?» — выкрикнул кто-то из депутатов. «Конституция? — подхватил Наполеон и после паузы заговорил жёстко. — Вы сами уничтожили её акциями 18 фрюктидора, 22 флореаля, 30 прериаля[1139]. Её уже никто не уважает».
Услышав громкий ропот недовольства, Наполеон попытался смягчить сказанное и польстить старейшинам, чтобы добиться взаимопонимания: «Я рассчитываю только на Совет старейшин и не надеюсь на Совет пятисот, где есть люди, которые желали бы вернуть нам Конвент, революционные комитеты и эшафоты, где заседают теперь вожди этой партии».
Однако ропот в зале не утихал, и тогда Наполеон по-военному сорвался на угрожающий тон: «Если погибнет свобода, на вас падёт ответственность за это перед вселенной, потомством, Францией и вашими семьями!» С этими словами он вышел из зала заседаний, и вся его свита, естественно, последовала за ним.
Выйдя в лабиринт коридоров, разделявших залы заседаний двух Советов, Наполеон вдруг поручил Бурьенну отправить нарочного к Жозефине, чтобы успокоить её (мол, всё идёт хорошо — «Ça ira!»), а потом, к удивлению его соратников и последующих историков, направился… в зал Совета пятисот. Для чего? С какой целью? Что ему понадобилось в палате, которую он только что обвинил и оскорбил? А.3. Манфреда такие вопросы поставили в тупик[1140], но А. Вандаль и Д.С. Мережковский нашли резонный, как мне кажется, ответ: Наполеон,
К тому моменту, когда Наполеон появился перед Советом пятисот, обстановка в Совете была накалена до предела и действительно напоминала «якобинское пекло». Малые числом и оттого слабые духом брюмерианцы сникли, два генерала (будущие маршалы империи) — герой исторической битвы при Флёрюсе Ж.Б. Журдан и боевой соратник Наполеона по Итальянской кампании П.Ф.Ш. Ожеро — держали нейтралитет, а якобинское большинство просто буйствовало. Его вожаки требовали от президента Совета Люсьена Бонапарта ответа на три вопроса: где доказательства, что раскрыт некий заговор против Республики? Для чего оба Совета «сосланы в деревню»? С какой целью Бонапарт получает чрезвычайные полномочия?
Наполеон вошёл в зал заседаний Совета пятисот один, сунув под мышку свой любимый, украшенный серебром хлыст. Свита в составе генералов Лефевра и Мюрата, нескольких адъютантов и гренадеров, которая сопровождала его, когда он шёл по коридорам из одного Совета в другой, осталась по его приказу за дверью. Депутаты-якобинцы, как только увидели генерала, пришли в ярость[1142]. Они повскакивали с мест и, перепрыгивая через скамьи, рванулись к трибуне, куда направлялся Наполеон. Здесь депутаты подступили к нему с оглушительным рёвом:
— Долой диктатора! Долой тирана!
