Гражданин Бонапарт полностью

Менее негативно и, думается, более достоверно характеризовали личность Павла С.Ф. Платонов, Н.Я. Эйдельман и английская исследовательница Джанет Хартли, по мнению которых Павел отличался «эмоциональной неуравновешенностью, а не действительным помешательством», ему были свойственны «горячность и впечатлительность» в сочетании с «колоритом чего-то случайного, болезненного и капризного»[1474]. Н.К. Шильдер имел основания заключить, что характеристика английского короля Карла I, которую Павел выписал для себя из «Истории Англии» Д. Юма, «вполне применима» к самому Павлу: «В речах и образе мыслей встречаешь ум и рассудительность, а на деле видишь часто безрассудство и неблагоразумие»[1475].

Во всяком случае легенду о сумасшествии Павла I давно уже следовало отбросить — раз и навсегда. Пожалуй, главный аргумент против этой легенды — многочисленное (4 сына и 6 дочерей) и вполне здоровое потомство Павла.

Вместе с тем есть доля истины и в парадоксальном, на первый взгляд, наблюдении К.Ф. Валишевского: в Павле I «сидел тот же беспокойный дух, что и в Робеспьере, Дантоне и Бонапарте»[1476]. Не зря авторитетнейшие политики и публицисты отмечали в характере российского самодержца черты донкихотства, т.е. рыцарски благородного и бескорыстного, но до комизма наивного стремления к неосуществимым идеалам. Наполеон прямо говорил о нём: «Русский Дон-Кихот!»[1477], причём явно в романтическом смысле, а через полвека А.И. Герцен употребил то же сравнение остро критически: «Павел I явил собой отвратительное и смехотворное зрелище коронованного Дон-Кихота»[1478].

До того как Наполеон возглавил французское правительство, Павел воспринимал Францию как очаг революционной заразы и не только не был отравлен её «зловонным ядом», а напротив, старался — вместе с другими феодальными монархами — эту заразу искоренить. Ради такой цели он проявил гораздо большую активность, чем Екатерина II, хотя и не сразу.

Заняв престол, Павел разослал европейским дворам ноту, в которой подчёркивал свою решимость бороться всемерно с «неистовой Французской республикой». Однако ему потребовалось время для задуманных реформ внутри страны и в собственной армии. А пока, готовясь к войне с «неистовой республикой», он заботливо собирал под своё крыло зубров её эмиграции. Осенью 1797 г. он принял на русскую службу и расквартировал в Подолии отряд принца Л.Ж. Конде де Бурбона, а его сына — герцога Бурбонского и внука — герцога Энгиенского приютил с почестями в Петербурге. Тогда же Павел демонстративно произвёл в генерал-фельдмаршалы Российской империи бежавшего от революции 79-летнего маршала королевской Франции герцога В.Ф. Брольо[1479]. В декабре всё того же 1797 г. Павел пригласил к себе и самого Людовика XVIII, который эмигрировал поначалу в Англию, но там его содержали прижимисто, а теперь он со своим двором из 80 человек был роскошно поселён в Митавском замке на ежегодную пенсию в 200 тыс. рублей[1480] за счёт русского народа и награждён высшим российским орденом — Св. Андрея Первозванного. Английский посол при Павле Чарльз Уитворт сообщал 3 января 1798 г. в Лондон, что предполагается даже брак великой княжны Александры Павловны с герцогом Энгиенским[1481].