Расстрел герцога Энгиенского стал событием международной значимости. Правда, в самой Франции, взбудораженной раскрытием англо-роялистского заговора, он, по мнению таких авторитетов, как Жан Тюлар и Винсент Кронин, «никакого впечатления на общество не произвёл» и «остался практически незамеченным»[1753]. Тюлар приводит даже такой пример: «…один из не уехавших в эмиграцию наиболее именитых представителей старой аристократии публично одобрил эту казнь: «Неужели Бурбоны полагают, что им будет позволено безнаказанно организовывать заговоры? Первый консул заблуждается, если думает, что не эмигрировавшее потомственное дворянство так уж заинтересовано в Бурбонах. Разве не они третировали Бирона[1754] и моего предка и стольких других?»»[1755].
Очень спокойно реагировали на расправу с герцогом Энгиенским власти княжества Баден. «Баденские министры, — иронизировал по этому поводу Е.В. Тарле, — были довольны, по-видимому, уже тем, что их самих не увезли вместе с герцогом, и никто из баденских властей не подавал признаков жизни, пока происходила вся эта операция» (с арестом и казнью герцога)[1756]. А вот римский папа Пий VII даже поздравил Наполеона с избавлением от смертной угрозы со стороны заговорщиков и убийц[1757].
Зато монархические дворы и роялистски настроенные слои общества по всей Европе восприняли казнь герцога Энгиенского как «величайшее злодеяние», которое «заставляет содрогнуться всех и каждого»[1758]. «Бурю гнева», «ужас и отвращение» выражали тогда все противники Французской республики и её первого консула, причём объясняли мотивы суда над герцогом примитивно. «Суд в Венсенне, — считал, например, мудрый Ф.Р. Шатобриан, — это порождение корсиканского темперамента, приступ холодной ярости, трусливой (?! — Н.Т.) ненависти к потомкам Людовика XIV, чей грозный призрак преследовал (? — Н.Т.) Бонапарта»[1759].
Громче всех, даже более яростно, чем партия войны в Англии, протестовал против расстрела герцога Энгиенского царский двор в России, где, кстати говоря (напомню читателю), за 39 лет, с 1762 по 1801, были злодейски, без суда и следствия, убиты три царя — Пётр III, Иван VI и Павел I, не говоря уже о многолюдье расстрелянных, повешенных и четвертованных бунтовщиках из народа. 5 (17) апреля 1804 г. в Петербурге состоялось чрезвычайное заседание Непременного (фактически Государственного) совета. Товарищ министра иностранных дел князь Адам Ежи Чарторыйский (возглавлявший министерство после того как министр и государственный канцлер А.Р. Воронцов с января 1804 г. по болезни отстранился от дел) сообщил членам Совета: император Александр I «не может сохранять долее сношения с правительством, которое <…> запятнано таким ужасным убийством, что на него можно смотреть лишь как на вертеп разбойников»[1760]. Непременный совет, естественно, поддержал идею самодержца — заявить «вертепу разбойников» энергичный протест против «ужасного убийства» принца монаршей крови, а при российском дворе объявить недельный траур.
