Наполеон явно склонялся в тот день на сторону Талейрана и Фуше. Дело не только и даже не столько в том, что он, как сказано у Е.В. Тарле, «наперёд решил судить герцога военным судом, который за доказательствами гнаться особенно не будет»[1738]. К 10 марта в распоряжении первого консула уже имелись серьёзные, на первый взгляд, доказательства, которые, правда, надлежало бы ещё проверить. Так, его агент капитан Рози, выдав себя за адъютанта арестованного генерала Моро, втёрся в доверие к английскому агенту в Мюнхене Ф. Дрейку и вручил ему подложный план роялистского восстания с центром в Безансоне. Со стороны Рози это был пробный шар. Дрейк поверил ему, заявив, что «восстание лучше начинать в Страсбурге, «где у Моро много друзей», а Страсбург и был тем городом, который тайно посещал герцог Энгиенский». Дрейк даже вручил Рози «аккредитив на 10.117 фунтов 17 шиллингов и 6 пенсов» на расходы для восстания[1739]. Главное же, другой агент Наполеона старший сержант Ламот выявил, что в Эттенгейме часто встречается с герцогом скандально знаменитый генерал Ш.Ф. Дюмурье, ещё в 1793 г. изменивший Франции[1740].
Казалось бы, доказательства причастности герцога Энгиенского к англо-роялистскому заговору налицо. «Два затруднения», которые, по мнению Е.В. Тарле, мешали Наполеону решиться на арест герцога, в действительности нисколько первого консула не затрудняли. Евгений Викторович отмечает, во-первых, что «герцог жил не во Франции, а в Бадене», а во-вторых, что «он решительно никак не был связан с открывшимся заговором»[1741]. Но в том-то и дело, что к 10 марта Наполеон уже имел данные (насколько доказательные, — это другой вопрос) о заговорщических связях герцога, а что касается Бадена, то где бы ни жил герцог, он оставался французом и, как француз, был подсуден французской юстиции.
10 марта первый консул не сомневался, что герцог виновен и его надо судить, но как? Учтём, что днём ранее был арестован Кадудаль. По воспоминаниям личного секретаря Наполеона К.-Ф. Меневаля, который в те дни почти всегда был рядом со своим шефом — и наедине, и на любых совещаниях, «первоначально Наполеон склонялся к тому, чтобы одновременно судить и герцога Энгиенского, и Жоржа Кадудаля, предъявив им одно и то же обвинение. Но он не хотел приравнивать принца к человеку, которого считал обыкновенным убийцей. Затем он стал думать о том, чтобы придать суду над принцем особую важность, передав его дело в Верховный суд»[1742]. Всё кончилось тем, что первый консул в условиях нагнетания вокруг него страстей (по словам Фуше, тогда самый воздух в Париже, казалось, был «наполнен кинжалами»[1743]) донельзя упростил всю процедуру расправы с герцогом Энгиенским.
В ночь с 10 на 11 марта большая комната в Тюильри, которая когда-то была спальней короля Людовика XVI, стала местом рокового для королевского принца совещания. Наполеон пригласил военного министра Л.А. Бертье, генерала Армана де Коленкура и Меневаля. Здесь, при свечах, склонившись над картой и с компасом в руке он не только продиктовал два приказа (Бертье — обеспечить арест герцога, а Коленкуру — дипломатическое прикрытие ареста), но и прочертил на карте кратчайший маршрут операции от Парижа до Эттенгейма. Бертье должен был отправить 200 драгун и жандармов под командованием генерала Мишеля Орденера (начальника конной охраны первого консула) в Баден, чтобы арестовать герцога Энгиенского и заодно с ним — Дюмурье, а Коленкур — доставить маркграфу Баденскому «оправдательные» документы для вторжения в Баден.
Теперь заглянем на те же дни в Эттенгейм. Что там происходило? Как вёл себя герцог Энгиенский? И действительно ли вместе с ним был Дюмурье?
