Бывший тогда посланником Сардинского королевства в Петербурге идеолог европейской реакции французский эмигрант граф Жозеф де Местр свидетельствовал: «Обе императрицы[1761] в слезах <…>. Император надел траур. На уведомительных билетах написано: «Обер-церемониймейстер честь имеет сообщить дипломатическому корпусу, что при Дворе объявлен семидневный траур по Его Высочайшей Светлости герцогу Энгиенскому». Такой же билет был послан Гедувилю (французскому посланнику в Петербурге. — Н.Т.), как и во все остальные посольства. Сегодня (18 (30) апреля. — Н.Т.) панихида по герцогу в католической церкви; будут здешние дамы и английская посланница (супруга английского посла в Петербурге баронета Д.Б. Уоррена. — Н.Т.)»[1762].
Если жене английского посланника сановные круги Петербурга оказывали в те дни особое почтение, то жену французского посланника Г.М. Гедувиля подчёркнуто третировали. Тот же граф де Местр вспоминал, как очевидец: «Г-жа Гедувиль осмелилась приехать к князю Белосельскому, где присутствовало более 60 персон. После ледяного приёма её оставили на отдалённом ото всех диване в обществе её кузины, которая живёт вместе с нею, и никто к ним не подходил. Это было недурное зрелище. Наконец, после довольно длительного ожидания, она уехала ранее чем за час до ужина, обратившись к своей кузине: «Поехали, я вижу, что обе мы здесь зачумлённые»»[1763].
Что касается ноты с протестом против расстрела герцога Энгиенского, то Александр I, прежде чем отправить её Наполеону, 8 (20) апреля призвал все «имперские государства» (т.е. княжества на территории Германии, которые формально считались тогда частями архаичной Священной Римской империи) осудить, в один голос с Россией, «этот возмутительный акт злоупотребления силой и забвения всего, что есть наиболее святого»[1764]. «Имперские государства» замешкались с ответом на призыв российского императора, и он сам сделал первый шаг: 30 апреля (12 мая) русский посланник в Париже П.Я. Убри вручил Талейрану ноту протеста против «нарушения, учинённого во владениях курфюрста Баденского, принципов справедливости и права, священных для всех наций»[1765].
А.3. Манфред был, конечно же, прав, полагая, что «взрыв негодования, вызванный расстрелом герцога Энгиенского, объяснялся прежде всего тем, что он был принцем королевского дома, и феодальная монархическая Европа почувствовала в этой казни удар, нанесённый по её лицу»[1766]. Но почему этот взрыв сильнее всего прозвучал именно в России? По мнению Альберта Захаровича, «негодование и шум по поводу казни герцога Энгиенского становились тем сильнее, чем дальше находились негодующие от Франции», ибо находившиеся «в угрожающей близости от Франции» монархи боялись негодовать[1767]. Думается, дело не в этом: едва ли тогда Россия боялась Франции. Суть в том, что Александр I лично знал герцога Энгиенского и проникся к нему симпатией с 1797 г., когда тот побывал в России и едва не женился на вел. княжне Александре Павловне, младшей сестре Александра[1768], а главное, арестом и казнью герцога были задеты династические интересы российского трона. Ведь супруга Александра I императрица Елизавета Алексеевна (в девичестве Луиза Баденская) была родной сестрой герцога Карла-Людвига-Фридриха, который возглавил Баден в 1801 г. после нелепой смерти (выпал из саней) их отца Карла-Людвига Баденского[1769].
