В дальнейшем, как мы ещё увидим, Наполеон привлечёт Мену к участию в Египетской кампании 1798–1799 гг., а в Египте тот примет магометанство под именем Абдаллах Жак, попадёт в плен к англичанам, но сумеет бежать. Кстати, помимо Мену, 13-е вандемьера связало с Наполеоном ещё одну колоритную личность — Антуана Жозефа Сантера. Этот герой взятия Бастилии 1789 г. и народного восстания в Париже 1792 г., генерал революции, уволенный термидорианским Конвентом в отставку летом 1794 г. с лишением генеральского чина, оказал в дни вандемьера, по данным В. Слоона, какие-то «большие услуги» Наполеону, и Наполеон, став первым консулом, восстановит Сантера в ранге генерала[369].
О том, как сам Наполеон воспринимал Вандемьерский расстрел пусть роялистских, но всё же людских толп на улицах Парижа, его биографы судят по-разному. А.3. Манфред вполне справедливо оспаривает рассуждения французского историка Анри д'Эстра, по мнению которого Наполеон будто бы испытывал такую борьбу между «чувством и долгом», что допустил 13 вандемьера «капитуляцию собственной совести»[370]. Во-первых, применение артиллерии против мятежников в городах Франции тех лет, на пороге гражданской войны, не было явлением исключительным — в Париже, Лионе, Нанси такое случалось с 1789 до 1795 г. неоднократно. Что же касается Наполеона, то своему восприятию таких акций он дал исчерпывающее объяснение в откровенной беседе с близким соратником, членом государственного совета империи, профессором и графом Пьером Луи Редерером: «Во мне живут два разных человека — человек разума и человек сердца. Не думайте, что сердце у меня не столь чувствительно, как у других людей. Я даже довольно-таки добрый человек. Но с ранней юности я подавлял в себе эту чувствительную струну, и теперь она у меня уже не звучит»[371].
Разум побуждал Наполеона задействовать против мятежа роялистов артиллерию без каких-либо сомнений и колебаний. Поэтому он с лёгким сердцем писал 14 вандемьера брату Жозефу: «Слава Богу, всё кончено. Мы перебили много народу <…>. Теперь всё спокойно. Я, по обыкновению, цел. Счастье за меня»[372].
Событие 13 вандемьера (5 октября) 1795 г. стало поистине историческим. Очень точно определил его смысл великий Стендаль: «…оно помешало революции повернуть вспять»[373], т.е. от буржуазной республики к феодальной монархии. 26 октября 1795 г. вступит в действие новая Конституция, менее демократическая по сравнению с Конституцией 1793 г., но сохранившая республиканский строй и главное завоевание революции — социальное равенство.
Отныне главным вершителем судеб Республики стала пятичленная Директория. Первые директора (все пятеро!) в прошлом голосовали за казнь Людовика XVI, т.е. являлись в глазах роялистов цареубийцами. Самым авторитетным и, кстати, младшим из них по возрасту был 40-летний Поль-Франсуа Баррас, а самым выдающимся в умственном и нравственном отношении — Лазар Николя Карно (дед президента Франции Мари Франсуа Сади Карно). Лазар Карно вошёл в историю Французской революции как «организатор победы». Бывший член Комитета общественного спасения, военный стратег и учёный-математик, с 1796 г. академик, он отличался не только блестящими способностями, которые (как мы увидим) очень ценил Наполеон, но и глубокой порядочностью, к интригам относился с отвращением и поэтому скоро вступил в конфликт с Баррасом и другими директорами.
После Карно наиболее способным и полезным для Республики директором был Жан Батист Ребель. Квалифицированный правовед и экономист, он занимался в Директории организацией финансов, но, как подметил Наполеон, «что бы ни говорили про него, всё-таки, состоя членом Директории, он не нажил себе состояния»[374].
Четвёртый директор, Луи Мари Ларевельер-Лепо, как и Ребель, в прошлом был юристом. Теперь же, по мнению Ф. Кирхейзена, он стал «всем понемногу: и писателем, и философом, и учёным-историком, только не государственным мужем», а как личность «был фальшив, завистлив и желчен»[375].
Самым же незначительным из пяти директоров оказался Шарль-Луи-Франсуа-Оноре Летурнер, избрание которого в Директорию очень многих тогда просто удивило. Наполеон считал, что в Конвенте можно было найти сотни депутатов, значительно более достойных, чем Летурнер[376].
