По воспоминаниям графини К. Э. де Ремюза (статс-дамы при дворе Жозефины), сам Наполеон так объяснил свою гневливость епископу, ставшему дипломатом, Доминику Прадту: «Вы думаете, что я очень разгневан? Разуверьтесь: у меня гнев никогда не идет дальше этого», - и он провел рукой по шее, показывая, что волнение желчи никогда не смущает его ума[1638]. В беседах со своим великим другом Ф.-Ж. Тальма Наполеон, уже будучи императором, очень продуманно выскажется против чрезмерности любых эмоций, будь то радость, гнев, отчаяние и т. д. «Вы порой приходите по утрам ко мне во дворец, - говорил император актеру. - Вы видите здесь принцесс, потерявших возлюбленных, князей, лишившихся своих государств, бывших королей, у которых войной отнят их высокий сан, полководцев, ждущих от меня или выпрашивающих короны. Вокруг - посрамленные самолюбия, возбужденное соперничество, катастрофы, страдания, таящиеся в глубине сердец, возмущение, вырывающееся наружу. Вот вам трагедия! Мой дворец полон ею. И я сам, разумеется, один из наиболее трагических персонажей нашего времени. И что же? Разве вы видите, как мы возносим руки к небу, принимаем величественные позы, издаем крики? Разумеется, нет: мы разговариваем естественно, как каждый, побуждаемый корыстью или страстью»[1639].
Здесь, пожалуй, уместно сказать о распространенных толках относительно «падучей болезни», припадкам которой якобы был подвержен Наполеон. Даже Л. А. Бурьенн, вообще не склонный оправдывать своего бывшего господина в каких-либо прегрешениях и слабостях, категорически опроверг подобные толки: «В продолжение более 11-ти лет, постоянно мною при нем проведенных, я никогда не видел в нем ни малейшего признака, хоть сколько-нибудь похожего на эту болезнь»[1640].
При всей занятости самыми серьезными делами и при всей своей (пусть иногда притворной) раздражительности Наполеон всегда, был ли он консулом или императором, находил время для самых эксцентричных, вроде игры в горелки, развлечений. Особенно любил он в редкие часы досуга поиграть с детьми. Дети воистину были его слабостью. Он никогда не отказывал ребенку, посланному от кого бы то ни было с просьбой. В общении с детьми первый консул не прочь был потешиться, как со взрослыми, и однажды из-за этого попал впросак. Вот как описал эту сцену Андре Кастело.
― Послушайте, мадемуазель, - обратился Наполеон к пятилетней дочери своей сестры Элизы (девочку, кстати сказать, звали Наполеоне!), - мне ваши бонны сообщили, что сегодня ночью вы сделали пи-пи в кроватке.
Малышка, будущая графиня Камерата, с достоинством отпарировала:
― Дядюшка, если вам угодно говорить мне всякие глупости, то я лучше уйду...
«Вспоминая ее слова, - заканчивает Андре Кастело описание этой победы маленькой Наполеоне над великим Наполеоном, - все смеялись целый день»[1641].
Осведомленные современники вспоминали, что первый консул еще очень любил крестить детей. Первыми его крестниками стали сын Жана Ланна
Уму непостижимо, как Наполеон, даже при всей своей феноменальной работоспособности, успевал столько делать и еще отдыхать. А. 3. Манфред нашел этому важное, хотя и не исчерпывающее объяснение: «Он все шире прибегал к помощи близких ему людей - друзей юности, которым он полностью доверял»[1643]. Сам Наполеон в 1801 г. выделил среди них Ж. Ланна, М. Дюрока, Ж. Б. Бессьера, А. Жюно, Л. А. Бертье, О. Ф. Мармона[1644]. Все они уйдут от него трагически: трое первых погибнут в боях, Бертье и Жюно покончат с собой, а Мармон предаст. Ранее из близких друзей Наполеона пали в различных сражениях Ж. Б. Мюирон, А. Ф. Лагарп, Ф. Шове, Ю. Сулковский, М. Ж. Каффарелли, Л. Дезе. Пока они были живы, он щедро награждал их, был внимателен к их советам, терпим к упрекам и даже к обвинениям, особенно со стороны Ланна.
Жан Ланн, герцог де Монтебелло, был не только
