Отвращение испытываешь всякий раз, когда читаешь сумбурные призывы к ненависти, к мести, к крови, «активизму», террору. Здесь, конечно, как говорят, дело вкуса. У примитивных людей — примитивные вкусы. У дикарей кровавые вкусы. Упрекать за это дикарей не приходится. Но сущность дела здесь, конечно, не в том, что у бр. Солоневичей вкусы дикарей и что они, очевидно, страдают плохим пищеварением или безсонницей, не вызывая перед собой кровавых образов своей будущей мести. Сущность дела в том, что эти свои дурные вкусы бр. Солоневичи приписывают всем русским (оставшимся, мол, таковыми) в России. А это, конечно же, далеко не так»[475].
Б. Чернавин отмечал, что для интересующихся событиями в России Солоневичи — далеко не единственный источник информации. Есть, мол, и другие, среди которых упоминаются: переписка А. И. Деникина, публикации в «Социалистическом Вестнике», личное общение с «невозвращенцем» С. В. Дмитриевским и многими другими. «И на основании подавляющего большинства этих информаций мы приходим к выводу, что вкусы бр. Солоневичей, их животная кровожадность, их неутолимая жажда мести действительно в современной России распространены, но распространены не у тех, кто остались Русскими, а у тех, кто безнадежно перестали быть Русскими: у оставшихся в живых доктринальных марксистов»[476].
Но главный «ответ по существу» от имени Младоросской партии Б. Чернавин формулирует довольно неубедительно. Эволюция советской власти за 1935–1937 годы в его изложении выглядит сегодня вполне комично:
«Подъем безбожнического движения закончился его крахом, признаваемым самой коммун. властью.
Отрицание патриотизма привело к новому его взрыву, вопреки ком. власти переросшему официальные рамки «советского» патриотизма.
Культ классовой непримиримости по отношению к культурному наследству Императорской России закончился признанием Пушкина «Русским гением», оправданием отдельных эпох Императ. России, восхвалением Менделеева, Ломоносова, признанием пользы крещения Руси, восхищением Русскими богатырями, подготовкой к постановке «Жизни за Царя» и снятием «Богатырей» Бедного.
Гонения на офицерство привело к восстановлению чинов, к введению чина маршала, к обязательному «козырянию» вне службы (см. посл. текст устава).
От коммунистической обезлички и уравниловки Россия возвращается ко все укрепляющемуся понятию частной собственности. И т. д. и т. д. Здесь можно было бы говорить о разных деталях до бесконечности»[477].
Мягко говоря, детский лепет. Но Б. Чернавин находит еще и повод для гордости: «Мы можем сказать громко: только м <ладоро> ссы умели предвидеть эти перемены в России и только они одни имели мужество открыто утверждать их неизбежность»[478].
Вскоре опять являются и «доктринальные марксисты», которые не зря ведь были упомянуты в начале брошюры. «Что же, по Ив. Солоневичу следует признать технические и экономические достижения России, от коммунизма не только не зависящие, но его опровергшие в своей практике, вредными?» — вопрошает младоросский пропагандист. И сам отвечает: «По Солоневичу выходит, что да».
И — утверждение, задуманное как выстрел: «Что же. Музыка здесь старая. Оригинальности Солоневичи не проявляют. Все это можно читать, можно слышать от Троцкого и его матерых сподвижников»[479].
Булгаковский профессор Преображенский все-таки не зря советовал доктору Борменталю не читать советских газет. Подобное чтение сыграло с Б. Чернавиным недобрую шутку. Каким-то иррациональным образом врага «второй советской партии» он сопоставил с главным на тот момент врагом первой советской партии (не зря же кого ни попадя записывали в троцкисты).
«Но разница есть, — писал автор брошюры. — Троцкий морально, при всей своей аморальности, выше Солоневича. Троцкий интернационалист и ему, согласно его мировоззрения, наплевать на Россию, на ее народы. Солоневич же, защищая троцкистские взгляды, цинично прикрывается плащом национализма. Троцкий — враг России. Солоневич — предатель России»[480].
Ответ на выпад младороссов последовал практически незамедлительно. И Иван Солоневич решил отвечать не столько даже на брошюру, сколько на заявление Великого Князя Дмитрия Павловича, который с согласия Императора Кирилла с 1935 года возглавлял Главный Совет Младоросской партии. Со свойственной ему горячностью, он несколько перегнул палку в характеристике взаимоотношений между Династией и мадороссами. Выступая в феврале 1937 года на юбилее 12-го очага партии в Нильванже (Лотарингия), Дмитрий Павлович, подтверждая сказанные тут же слова А. Л. Казем-Бека «Участие Династии в нашей работе — дело Романовых и наше», провозгласил: «Я выражаю своим присутствием связь между Императорской Династией и младоросским движением. В моем лице связь эта осуществляется особенно полно. Она еще глубже, чем может казаться со стороны»[481].
