Олесь обернулся по дороге и махнул рукой, как бы отдавая честь. А вот когда двери жральни закрылись, его и накрыло. Он шел к офису и не мог даже сигарету прикурить – руки дрожали, а к горлу снова подкатывало.
Он только что трогал этого мальчика, наплевав на Катьку, вообще насрав на все и вся. И ему это нравилось. И гораздо меньше понравится сейчас ехать домой и собирать для Катерины вещи, а потом держать ее за руку и говорить, что все наладится.
Тошнило не от того, что произошло, не потому, что ему понравилось. А от самого себя, от своей говнистости. От того, что Катерина в больнице и придется к ней ездить, выражать сочувствие, хотя хотелось тихих вечеров под телевизором или с пивом. Ну или Ростика. Голого и наглого.
На работе сложилось удачно: достаточно было сделать для Натальи Николаевны печальное лицо и туманно намекнуть на то, что у жены проблемы. Курица раскудахталась и отпустила с богом. И всучила еще с собой какие-то конфеты. Олесь швырнул коробку в затрапезную мусорку возле метро.
Дома, сверяясь с СМСкой Кати, он быстро собрал все вещи, выжрал банку пива и поехал в больницу.
Катька выглядела испуганной, а врач сыпал умными словами и постоянно повторял, что это не страшно. Олесь держал жену за руку и пытался понять, что такое "пузырный занос". Словосочетание казалось смешным, но Катерине было страшно, и он решил, что придет домой и в инете все выяснит, чтобы в следующий раз ее утешить.
Врач намекнул, что лечение дорогое, что хорошие лекарства стоят денег, обследования бесплатны только номинально, и за все придется платить.
Олесь сказал, что найдет деньги, и в тот момент искренне в это верил.
Он ушел из больницы с сильным желанием убить себя – даже не за то, что жалел жену только по инерции. А за то, что сейчас надо подкинуться и найти эти сраные сто тысяч или больше. Найти, словно они валяются на дороге, словно он каждый день их находит, словно портмоне не застегивается от купюр.
И Олесь знал, что никогда не убьет себя, потому что Катька останется одна, потому что он хочет прижаться к Ростику и услышать его стон – снова. Потому что страшно умирать до одури и неизвестно, что будет, если закрыть глаза.
Во дворе он встретил Гошу, тот как раз припарковал свой сверкающий джип и заходил в подъезд, они столкнулись в дверях.
Тот посмотрел с брезгливостью, и Олесь, кивнув, нашел в себе силы выдавить:
— Извини.
— За что? — обернулся Георгий.
— За Михалыча. Он перегибает палку, я не... я не считаю, что... короче, я не гомофоб.
— Да? — хмыкнул тот недоверчиво.
— Я... я сам тоже. Можем поговорить?
Гоша открыл двери квартиры и отошел в сторону:
— Заходи, попьем кофе. Пиво не предлагаю, потому что вообще не люблю алкоголь. Это с вами так вышло.
— А я бы выпил, — пожал плечами Олесь. – Нажрался бы в хлам. Извини…
Он прошел в студию и ненадолго отвлекся, рассматривая стены и высокий потолок в два этажа. Это было Зазеркалье, неведомая страна, которую Олесь раньше видел только по телевизору. Пахло дорогим: кожаной мебелью, духами и одеколонами, а городской шум остался за дверью.
Комната была огромной и занимала почти всю площадь квартиры. У стен стояли какие-то большие штуки, по всей видимости, лампы, в углу высилась гора одежды и каких-то ярких тряпок, а напротив невысокого подиума стоял длинный кожаный диван красного цвета во всю стену.
— Тут только небольшая кухня, комната для визажа и санузел, остальное пространство — студия, — Гоша махнул рукой в сторону высоких окон без занавесок, — я свет увидел и понял, что сниму за любые деньги. Другой такой студии в Москве нет.
— А тебе нужна такая большая?
— Ну, не сказать, что нужна, — он сел на диван и придвинул журнальный столик поближе, — просто здесь очень хорошо. И воздуха много.
— А, — качнул головой Олесь, усаживаясь на другом краю дивана. – Хорошо тут.
Он посмотрел на журнальный столик, заваленный многочисленными журналами, и подцепил один. Полистал для приличия.
— Я тебе налью, — сказал Георгий, поднимаясь. – Что будешь?
Он что-то промычал — дескать, все выпью. И, пока хозяин гремел стаканами и хлопал дверцей холодильника, успел бросить журнал обратно и достать сигареты.
— А, ладно, кури, — махнул рукой Гоша и включил кондиционер, Олесину мечту, на продув. — У меня есть джин, ты его пьешь?
Олесь в жизни джин не пробовал и кивнул. Ему было все равно, что пить, хоть «Тройной».
Гоша поставил на стол бутылку, бокал, притащил стакан с минералкой, сел рядом и подвинул ему пепельницу.
— Что у тебя стряслось?
— Ты мне скажи сначала… Ты же правду Михалычу сказал? Спасибо, — он взял стакан и сразу сделал большой глоток.
Напиток приятно освежил истерзанное сигаретами горло, на языке полопались пузырьки, и Олесь шумно вздохнул.
— Не за что. Что я сказал?
— Про то, что ты…
Он избегал смотреть на Гошу и чувствовал себя глупо.
— Да, я гей. А я правильно расслышал твои слова о том, что ты... тоже?
— Хрен знает, — он вымученно улыбнулся. – Сегодня мне отсосал мальчишка. И мне понравилось.
Гоша кашлянул и снова встал.
