Олесь зашипел, поежился и спросил, можно ли на этот раз сделать все лицом друг к другу. Вместо ответа Гордеев дернул его за плечо, повалил на спину и поцеловал глубоко и сильно; похоже, ему нравились поцелуи, и Олесю тоже нравились, он мог бы целоваться с Гошей часами, до саднящих губ.
Он испытал неловкость только в самом начале, когда Гоша задрал его ноги почти к самым ушам, заставляя раскрыться еще больше. Почему-то подумалось в этот момент, что это выглядит глупо.
— Как ты хорош… — хрипло сказал Гоша, глядя на него сверху вниз; внутри что-то дрогнуло и рассыпалось на миллион осколков.
Олесь сделал бы в этот момент все, что угодно, пообещал бы никогда и ни с кем не заниматься сексом или даже покончить с собой, потому что мучительно хотелось ощутить Гошу внутри себя.
— Трахни меня, — выдохнул он, наблюдая, как Гордеев надевает презерватив и снова льет из бутылки смазку.
— Да.
Это короткое слово ослепило и лишило дыхания, но Олесь даже не успел опомниться, как Гоша навалился на него сверху. Задницу моментально обожгло, но он сдержался, зная, что потом будет легче, и сдавленно простонал:
— Еще!..
Гоша склонился над ним, согрел дыханием щеку и вцепился зубами в его нижнюю губу.
Он входил по миллиметру, осторожно, но было больно — наверное, с прошлого раза еще не все зажило, Олесь всю неделю ходил не как моряк, конечно, но определенные сложности испытывал. Сейчас даже смазка не помогала. Он понял, что вспотел, когда пот начал заливать глаза, и их тоже защипало.
— Стой, — сказал и вцепился в Гошины плечи, — погоди секунду.
— Прости, — выдохнул тот и замер, — прости, я думал, что будет легко после... ну... — Гордеев засмущался. Впервые на Олесиной памяти он запнулся и пытался выдавить из себя нужное слово.
Олесь через боль сделал вторую пометку: грязные разговоры. Гоша стесняется разговаривать о сексе — значит, нужно постараться почаще говорить об этом вслух.
— Я сейчас, — сказал Олесь, стараясь улыбаться, и обхватил пальцами свой член — пройдет, подожди секунду... У тебя просто огромный хуй, моя задница под него еще не подстроилась.
— Ты меня с ума сведешь, — шепнул Гоша, но продолжить не успел — Олесь попробовал двигаться сам.
Он прислушался к боли, пересилил себя, насадившись глубже, для этого пришлось отпустить свой член и упереться руками в кровать. Догадался слегка расслабить мышцы, и стало чуть легче.
Боль была не сильной, да и не боль почти — так, жжение, но это портило удовольствие.
Олесь закрыл глаза и закусил губу. В какой-то момент, видимо, когда пресловутая простата была задета, он выгнулся, беспорядочно шаря по кровати руками.
— Олеська…
Он что-то ответил, кажется, по-глупому назвал его «Гошенькой», но потом потребовал продолжать, выбирая самые грязные выражения, которые смог в этом состоянии вспомнить. Хотелось услышать эти сдавленные вздохи, увидеть, как Гоша теряет свою вечную невозмутимость.
Гордеев двигался в нем, напряженно дыша, сосредоточенный и серьезный, и Олесь решил во что бы то ни стало сломить броню: обхватил его за шею, притянул к себе и начал вылизывать его рот: губы, десна, зубы. Совершенно ненормальные движения, такие же животные, как недавнее поведение самого Гоши. Это сработало: тот охнул, задвигался быстрее — Олесь едва держался в сознании, каждый толчок вызывал волны удовольствия в паху. А потом Гоша начал стонать. Не низким своим басом, а высоко, словно ему было больно, хотя от боли так не стонут.
Олесь собрался, обхватил его ногами за пояс и начал говорить. Он рассказывал, как ему приятно чувствовать в себе Гошин хуй, какой тот большой и твердый. Что Гоша охренительно пахнет и настолько же охренительно стонет. Как ему хочется увидеть Гошин оргазм. И на последней фразе тот действительно кончил, зажмурившись и дрожа всем телом; в этот момент его член был глубоко внутри, и Олесю казалось, что достает до желудка.
Он бы не расстроился, если бы больше ничего не произошло — настолько приятным оказалось отслеживать Гошины реакции. Но тот, чуть придя в себя, даже не стал ничего говорить: сполз ниже и сразу же заглотнул член Олеся почти до основания, а потом просунул внутрь два пальца, сразу же нажимая на простату.
Олесь закричал. Сочетание пальцев и языка довело его до оргазма быстрее, чем он ожидал. Член пульсировал у Гоши во рту, а Олесь что-то кричал, зажмурив глаза, и под веками лопались белые круги.
Когда он немного пришел в себя, то почувствовал на животе тяжесть — Гоша лежал, уткнувшись в него лбом и хрипло выдыхая. Олесь погладил его по голове, сделав это неосознанно, и не стал отдергивать руку. Было все равно. После такого — все равно.
— Ты умер? — спросил Олесь, вспоминая их первый раз.
— Да-а… — прошептал Гоша и прижался губами к его животу. — А за такое говорят спасибо. Олеська…
— Ш-ш-ш… — он продолжал гладить его по голове.
Гоша лег на спину, закинув одну руку за голову, а вторую положил на Олесино бедро.
— Мне хорошо с тобой, — сказал он в потолок.
Олесь напрягся: с Гордеева станется сначала наговорить чего-то приятного, а потом отморозиться. Знаем, проходили.
