Что вызывало у меня ужас – это осознание, что само чувство, будто она здесь, скоро исчезнет. С каждым днем оно станет слабеть, боль будет не такой мучительной; я вернусь к жизни: вначале осторожно, словно выздоравливая от тяжелой болезни. Снова будут радости, желания, надежды – может быть, даже встречи, – и Наоми медленно канет в прошлое. Сначала воспоминания о ней будут появляться на каждом шагу. До ужаса ясные. Стоит донестись какой-то фразе, промелькнуть на улице силуэту, похожему на нее, прозвучать песне на радио. Ее лицо, ее голос, ее улыбка… Примерно на минуту меня снова накроет приступ невыносимой боли. А потом все, что связано с ней, будет становиться все более далеким. И однажды утром – через два года, а может быть, через десять лет – я ее забуду. Наоми станет в моем сознании всего лишь именем. Призраком.
Далеким и недостижимым.
Окончательно мертвым.
Вот это совершенно недопустимо.
Этот день я продрейфовал, будто корабль, отдавший швартовы и двигающийся куда-то в тумане. Я мысленно зализывал свои раны, размышляя над тем, какое извращенное божество могло сделать из моей жизни игру, где правила нарушены с самого начала, когда, идя по коридору мимо тренажерного зала, я почувствовал, как чья-то рука схватила меня и затащила внутрь.
– Иди сюда. Надо поговорить, – сказал мне на ухо голос Шейна Кьюзика.
Множество рук подняло меня над полом и донесло до середины тренажерного зала. Я обеспокоенно огляделся кругом: зал был пуст. Никого не было перед гимнастическими снарядами, никого – на брусьях. Тяжелые медицинские шары в неподвижности ожидали возможности помучить какого-нибудь мальчика, такого же, как я, нелюбителя физических упражнений.
– Что вы хотите? – спросил я.
– Спокойно, – сказал Райан Маккеон, правая рука Шейна, вся кожа которого была покрыта воспаленными угрями.
– Спокойно, слышишь? – потребовал Шейн, хотя я еще ничего не сделал.
– Спокойно, – проговорил и Поли Уилсон, но когда главный садист школы предлагает тебе успокоиться, клянусь, что ваш пульс участится. – Не трясись, размазня. Никто тебе здесь ничего плохого не сделает, дурик.
Я спросил себя, не они ли создали ту страницу на «Фейсбуке» и послали мне то сообщение. Но эти трое были скорее из тех, кто берет на себя ответственность за свои поступки, что невозможно не признать, и они наверняка подписались бы.
– Эй, козявка! – снова заговорил Райан. – Это ты ее убил?
– Спокойно, парень, – умерил их пыл Кьюзик.
Райан внимательно посмотрел на меня, а затем покачал головой с видом глубокого отвращения.
– Тебе бы следовало выдвинуть себя на выборы, – ухмыльнулся Шейн без малейшего веселья в голосе, и я понял, что он намекает на страницу на «Фейсбуке».
Я почувствовал, как глухой гнев вытесняет страх, но по сравнению с моим горем оба эти чувства теряли свое значение.
– Я очень любил Наоми, и ты это знаешь, – начал он очень холодно. – Она была чертовски классной… Видишь ли, я так и не понял, почему она водилась с вашей компашкой мелких педиков.
Шейн принялся медленно обходить вокруг меня.
– И тем более я так и не понял, что она нашла в тебе. Но, видишь ли, я отношусь к этому с уважением. Она выбрала тебя – ну ладно, хорошо, понял – отошел. Я сказал себе: «Разумеется, Наоми знает, что делает». Потому что… видишь ли… я относился к ней с большим уважением, понимаешь? Ну да… И меня, чертово дерьмо, ломает от того, что с ней произошло.
По его поведению я догадался, что он изображает крутого перед приятелями, но в то же время ему приходится выдавливать из себя каждое слово, и ситуация доставляет ему страдание.
– Это меня бесит, клянусь тебе.
У Кьюзика было обманчивое лицо: лицо ангела. Длинные, почти женские ресницы, аккуратный ротик, взгляд оленя – и неважно, что в школе не найдется такого сумасшедшего, который заметит ему, что в парике и с капелькой косметики он мог бы отбить любого клиента у проститутки. Но я уже видел, как он взрывается. Видел, как меняется его физиономия, будто туча закрывает солнце и затемняет до этого идиллический пейзаж. Я видел, как его черты искажаются под действием гнева и взгляд становится таким же черным и тусклым, как у акулы. Поверьте, вам бы не захотелось такое видеть.
Теперь, в это самое мгновение, туча находилась здесь.
– Почему?
– Почему что? – спросил я, и адамово яблоко у меня на горле дернулось туда и обратно.
Кьюзик толкнул меня. Можно было и в самом деле подумать, что он хочет разодрать мне горло голыми руками.
– Почему ты ругался с ней на пароме?
Я вытаращил глаза:
– А? Откуда ты узнал?
– Шэнна вас видела в окно…
«Вот сволочь эта Шэнна Макфаден», – подумал, а вслух сказал:
– Тебя это не касается.
– Это ты? – процедил он сквозь зубы.
Я ничего не ответил.
– Эй, с тобой разговаривают! – заорал Поли.
– Заткнись, Поли, – поморщился Кьюзик. – Я задал тебе вопрос, Уокер. Ты считаешь, что он слишком сложный?
– НЕТ. Нет, это не я, дебил ты несчастный. С чего бы мне это делать?
– С чего бы мне тебе верить?
– Начхать мне с высокой колокольни, веришь ты или нет, в гробу я тебя видел!
