— Твое бегство… Тебе оно нелегко далось? Ведь там, наверное, осталось что-то, что ты любил?..
— Я любил тишину церкви, маленькую скромную часовню с простым деревянным распятием. Мне нравился покой библиотеки, старые книги. Я даже успел полюбить латынь…
— Но ты не упомянул веру в Бога.
— А у меня и не было веры. По крайней мере в том смысле, как это от меня требовалось. Едва ли не с рождения мне внушали, что мое предназначение — быть священником. — Джемми помолчал. — Говорят, в старые времена именно так детям вправляли мозги. Нечто подобное, кажется, до сих пор случается в Италии, Ирландии и Польше. Если один из детей в семье, вырастая, становится священником, это считается очень почетным. Все равно, что породниться с королевской фамилией.
— Ты, оказывается, весьма циничный молодой человек…
— Такое, говорят, случается с людьми, потерявшими веру. Впрочем, я бы не сказал, что она у меня вообще когда-нибудь была… — Он глубоко вздохнул и залюбовался ее милым лицом. — Единственное, что мне привили, — это ненависть к ритуалам и всяческим церемониям, а также к строгой иерархии. Но больше всего я, кажется, возненавидел бесчеловечную идею «смертного греха» и все связанные с этим дикие суеверия, которые вбивают в голову бедным детям, пока их не начинает от этого тошнить. Нечто подобное случилось и со мной… Впрочем, теперь церковь старается идти в ногу с современным миром и не требует, как раньше, одного слепого поклонения…
— И что же, ты кому-нибудь, кроме меня, излагал свои еретические воззрения? — тихо спросила Джеки.
— Нет.
— А почему?
— Может быть, опоздал с этим…
Они помолчали, а потом Джеки приподнялась, опершись на локоть, и спросила:
— Так что же ты теперь собираешься делать?
— Вернусь назад.
— Ты хочешь сказать — в Кению?
— Да… — Джемми нежно тронул ее за плечо. — Я думаю об этом почти так же часто, как и о тебе.
— Но немедленно, я надеюсь, ты туда не намерен отправиться?
— Нет, конечно.
Cейчас он даже думать об этом не мог. Он желал ее так сильно, что при одной мысли о том, что она принадлежит ему, забывал обо всем остальном. Его широкие ладони скользнули по ее красивому телу. Джемми и представить себе не мог, что в обладании женщиной заключено столько наслаждения. Он обнял ее, с удивлением ощущая в своем теле какую-то новую силу и энергию, которая влекла его соединиться с женщиной, с любимой женщиной, а все остальное уже не имело значения.
Он нежно перевернул ее на спину; страсть захватила его целиком, и любая мысль казалась ненужной и пустой. Джемми остро чувствовал каждый изгиб ее тела, каждое ее движение… Но, когда все кончилось, на него внезапно обрушились все мысли и все переживания Джеки, как будто в этот момент слились не только их тела, но и души.
Конечно, пройдет время, и в его жизни появится много других вещей, пока ему неизвестных, однако сейчас он верил, что этот миг навсегда останется в его памяти. Он запомнит и эту комнату, и дыхание Джеки у своей щеки, и вкус ее губ, и изумительное ощущение освобождения от одиночества.
Что же такое любовь? Радость или бедствие?..
…А может быть, божественный дар?
Еще раз взглянув на газеты, разбросанные по полу ее роскошной квартиры, Анжела завизжала от бешенства. В трех из них — в «Ньюс дейли», «Нью-Йорк пост» и «Вуменс дейли» — содержались пасквили, касающиеся ее персоны. В «Пост» была напечатана фотография Милашки Джонс, а рядом — фотография Анжелы Кассини, ее фотография, сделанная совсем недавно в «Метрополитен-опера» в компании Михаила Барышникова и Нэнси Рейган. К этим снимкам была присовокуплена и хорошо подобранная подпись: «Новая американская игра — низвержение заносчивых знаменитостей».
— Умираю… — прошептала Анжела.
Она еще раз внимательно всмотрелась в обе фотографии, чтобы выяснить, есть ли между ними сходство. Потом скривилась и выругалась. Что толку себя обманывать? Сходство было несомненное. Разительное сходство. Даже по прошествии тридцати лет. В другой ситуации это бы только ей польстило. Фотография бесстыдной девчонки, в чем мать родила раскинувшейся на красном покрывале. Груди деликатно прикрыты черным цензурным треугольником. Такой же «фиговый листок» внизу живота. Казалось, снимок сделан только несколько лет назад. В заметке сообщалось, что старый Бергман неплохо наварил на прелестях своей «экс-девочки».
С яростью и отвращением Анжела методично разодрала газеты на мелкие кусочки, страницу за страницей. Потом погрузилась в размышления. А что, если потребовать официального опровержения? Впрочем, эти мерзавцы, прежде чем что-либо публиковать, всегда надежно прикрывают свои тылы. Уж у них-то все проверено-перепроверено. Теперь ни одна живая душа не поверит, что Анжела пострадала безвинно.
Зазвонил телефон. У Анжелы перехватило дыхание, и она покосилась на аппарат, как на омерзительное чудовище. Звонки не прекращались и выматывали последние нервы. Она забыла включить автоответчик. Очень медленно, ступая по рассыпанным по полу клочкам газет, она приблизилась к итальянскому журнальному столику, на котором стоял телефон, и сняла трубку.
— Да?
