Пообещав Габриэлле отвезти ее на океан, я вернулась домой и еще раз обдумала свое решение. Порыв, изначально заставивший меня послать весь мир куда подальше, обернулся кучей сомнений: «Хочешь лишиться лицензии медсестры? Тебя ведь и арестовать могут. И что ты будешь тогда делать? Кто внесет за тебя залог?»
Потом я стала гадать, из-за девочки ли вообще все это затеяла, или причиной такого решения стали моя всепоглощающая тоска и понимание, что, если продолжать двигаться в прежнем направлении, мне суждено состариться в этом городке в одиночестве и последней строкой моего некролога в местной газетке станут слова: «Замужем не была, детей и других родственников нет». Хуже того: оглядываясь назад, я была вынуждена признать, что никогда не рисковала и что меня положил на обе лопатки собственный страх. Признать, что люди, которые всю жизнь смотрят на меня с жалостью, правы, когда думают: «Бедняжка Келли, ничегошеньки ей не добиться с таким-то лицом».
Так что да, возможно, дело далеко не только в Габриэлле, но и во мне.
Может, даже в первую очередь во мне.
На следующий день я почти все дежурство просидела с Габриэллой.
– Пожалуйста, скажите, что вы не передумали! – попросила она, едва я переступила порог палаты.
– Не передумала. Но тебе надо отдыхать и копить силы, чтобы по дороге у нас не возникло неприятностей.
– Я буду, буду! – воскликнула Габриэлла. Она казалась какой угодно, только не расслабленной. Мы обе невольно улыбались, строя этот безумнейший план.
– Есть еще важный момент. Твои родители. Я категорически не хочу, чтобы ты им лгала. Серьезно.
– Мне и не придется! Я умею обходить скользкие темы. Это же вид искусства такой. Обещаю, они никогда ничего не узнают.
– Но я все-таки собираюсь еще раз спросить, не согласятся ли родители тебя свозить. Может, они передумают.
На это Габриэлла только фыркнула.
Белый пассажирский минивэн остановился у больницы через несколько минут после полудня. На бортах у него красовались надписи «Храм скинии и посоха» и распятия. Оттуда вышли родители нашей пациентки вместе с ее братьями и сестрами. В палате они встали полукругом у кровати Габриэллы, взялись за руки, и отец прочел молитву, а остальные благочестиво подхватывали ее в нужных местах.
Через час они собрались уходить, даже не попытавшись встретиться с врачом. Дети уже вышли из здания, отец Габриэллы отправился в туалет, и я обратилась к ее матери:
– Здравствуйте. У вас найдется минутка?
Волосы у женщины были заплетены в толстую косу длиной почти до талии, а простое легкое желтое платье, казалось, постирали уже столько раз, что оно грозило порваться, если кто-то дотронется до него или его обладательницы.
– Конечно, – ответила она, – только дождемся моего мужа.
– Мы с Габриэллой много разговаривали, – продолжала я, будто не услышав. – Девочке очень хочется увидеть океан. Я думаю, это поможет ей почувствовать себя лучше. Счастливее.
Я выбрала последнее, такое простое слово, рассчитывая, что оно сработает. Кому не захочется сделать своего ребенка счастливее?
– Спасибо, – произнесла женщина, хотя я не понимала, за что она меня благодарит. – Мой муж вернется буквально через минуту.
– Что вы об этом думаете? – спросила я, не давая ей уйти от вопроса, и даже шагнула чуть ближе к ней, как бы настаивая на ответе. Я ждала – и хотела – услышать слова покорного согласия, но вместо этого женщина усмехнулась. Вид у нее был как у человека, которого загнали в угол.
– Я же сказала, сестра, что мы подождем моего мужа.
– Габриэлла уже упоминала об этом пляже, – раздалось у меня из-за спины. Это подошел отец семейства. Я постаралась скрыть удивление.
– О, так вы ее отвезете?
– Может, когда-нибудь, – ответил он. – Когда все это останется позади.
– Хорошо-хорошо. Но… она думает, что лучше поехать сейчас. Ради поддержки, чтобы поездка придала ей сил. Пока она борется с болезнью.
– У нее есть вся поддержка, которая только может ей понадобиться. Поддержка от семьи и от Бога.
Я посмотрела на мать пациентки, самодовольная улыбка которой делала ее прямо-таки воплощением столь любимого моим отцом немецкого слова Backpfeifengesicht[2]: по этой физиономии так и хотелось врезать.
Что до ее мужа, мне было бы легче, окажись он опереточным или мультяшным злодеем либо презренным спорщиком, который гневно брызжет слюной. Но вместо этого он держался невозмутимо до снисходительности. Казалось, он готов прервать разговор в любой момент, хоть прямо сейчас. Все равно что играть в мяч с тем, кто не пытается его ловить, или перетягивать канат, выскальзывающий из рук противника.
– Есть надежда, что вы сможете отвезти ее к океану в ближайшее время? – Когда ответа не последовало, я добавила: – Или, возможно, ее свозит кто-то другой? Уверена, кто-нибудь…
– Послушайте, пожалуйста, – сказал пастор, будто отбросив всякое притворство, – мы считаем, что нам самим известно, как позаботиться о собственном ребенке. А вы можете принимать решения относительно своих детей. – Его взгляд скользнул по моему лицу, по шраму. – Если они у вас есть.
