Ему не понадобилось угрожать или изображать из себя крутого. Я давно заметил, что большинство ребят, которые много выпендриваются, на самом деле просто ничтожные засранцы. Опасаться надо спокойных и молчаливых.
Священник направился к двери, но прежде чем он успел выйти, я выкрикнул:
– А как же деньги?
– Кое-что ты получишь, – кивнул он.
– Может, аванс? Понимаете, на случай, если мне понадобится взять такси, с моей-то ногой, купить еды или еще чего.
Он открыл кошелек, вытащил купюры (двести долларов, как выяснилось потом, когда я их пересчитал) и позволил деньгам спланировать на пол рядом со мной. А затем распахнул входную дверь.
Прежде чем выйти, отец Глинн еще раз оглядел меня – потрепанного, бесполезного наркомана в завязке. Я заметил его отвращение. Высокомерная самодовольная улыбка преподобного означала, что он победил, что он и ему подобные всегда выигрывают и, если потребуется, он готов снова и снова мне это демонстрировать. Его ухмылка вынудила меня немедленно отказаться от замысла привлечь полицию. Такие мерзавцы неизменно находят способ откреститься от своих преступлений. Но преподобный сам подписал себе приговор, когда я увидел в его альбоме фотографию мальчика с синдромом Дауна. А потом месть стала для меня личным делом, когда отец Глинн заявился сюда, где когда-то жила моя семья, и стал трогать вещи, которых касались любимые мной люди.
Тем временем священник вышел из дома. Слышно было, как завелся двигатель машины, как потом она уехала.
Через несколько минут я сумел принять сидячее положение. Скотч размок от крови, которая просачивалась наружу; если рана и начала затягиваться, все пошло насмарку, когда извращенец наступил мне на икру. Однако был здесь и один плюс: из-за мучительной боли в ноге последствия удара по лицу почти не чувствовались. Я ощупал физиономию: под обоими глазами появились припухлости, которые завтра превратятся в черно-фиолетовые синяки, если еще не превратились.
На то, чтобы встать, ушло полчаса. Первые десять минут я забирался на диван. За следующие десять минут успел подняться, с воплем шлепнуться обратно, совершить еще одну попытку встать и снова упасть. Когда мне наконец удалось выпрямиться, я открыл входную дверь, чтобы выйти на крылечко. Легкий ветерок успокоит мои раны.
Оказавшись на крыльце, я не стал садиться: у меня были существенные сомнения, что потом удастся встать. Вместо этого я навалился на перила и принялся смотреть на наш квартал. Горели уличные фонари, и хотя я уже несколько лет не курил, сейчас, пожалуй, высадил бы целую пачку, окажись она у меня.
Посреди квартала кто-то брел в мою сторону по улице, едва волоча ноги. Я узнал походку, еще не успев разглядеть лицо. Этого парня звали Дон, но ребята с заправки прозвали его Долдон. Ему было около тридцати, но двигался он как пенсионер с обострением геморроя. Не будучи под кайфом или вусмерть пьяным, Дон постоянно пытался что-нибудь продать соседям – таблетки с синтетическими опиатами, травку, приемник, якобы найденный им на улице, – или просто останавливался поболтать. Я старался держаться от него подальше, избегая ненужных искушений, но, встречая нас с женой и дочкой на прогулке, Дон немедленно приходил в восторг и сам словно становился ребенком. Давал пять Энджи, спрашивал, как у нее дела, потом приветствовал нас с Кейт обычным для Локсбурга восклицанием «Приветики!» и начинал делиться местными сплетнями. В некоторых городах есть записные местные пьянчужки. А у нас был Дон-Долдон, законченный полинаркоман-алкоголик.
– Приветики! – произнес он.
– Йо! – отозвался я на филадельфийский манер.
– Как жизнь?
– Ничего.
– А чё с лицом? – Он сменил позу и двинулся ко мне, чтобы получше разглядеть мою физиономию. – Вот дерьмо, братан. Получил по морде?
– Ты бы видел мужика, с которым мы сцепились.
– Да ну? – с энтузиазмом подхватил он. – Спорим, ты его как следует отхреначил?
– Отхреначил что надо.
– Ясное дело, братан, ясное дело.
– Идешь домой, Дон?
– Ага-ага. А ты?
– Я и так дома. Живу тут.
– Ну ясно. Угу. Дошло.
Мы немного постояли – я на крыльце, он на тротуаре – в ненапряжном молчании.
– Как твой ангелочек Энджи? Давненько не видел, чтобы вы гуляли.
Мне вдруг стало грустно не за себя, не за Кейт и Энджи, а за Дона, которому предстояло вот-вот узнать страшную новость.
– Знаешь, Дон, она… она умерла, чувак.
Он отвернулся и стал смотреть вдоль улицы, пряча от меня взгляд.
– Слышь, братан… Энди. Надо мной вечно прикалываются. Я знаю, это чисто чтобы повеселиться, но… В смысле, ты ведь сейчас не прикалываешься?
– К сожалению, нет. У нее было больное сердце, как у многих детей с синдромом Дауна. Мы знали, что такое может случиться, но… – Я поднял глаза к небу, заметил пару звезд и решил, что сейчас они как нельзя более кстати.
Дон задрал футболку, обнажив волосатый живот, высморкался в подол и вытер им же слезы. Потом поднялся по ступеням ко мне на крыльцо и крепко обнял. Я тоже обнял его и поморщился, потому что и лицо, и нога отозвались болью. Наконец я похлопал Дона по спине, и он меня отпустил.
– Ужасно жаль, братан. Я, типа, любил ее.
