Всего за несколько минут на мясо слетелся с десяток мух. Они ползали по марле, а я не мог оторвать глаз от их суетливых движений. Мухи прилетали, садились, трапезничали, взлетали, возвращались. В любой другой ситуации зрелище вызвало бы у меня отвращение, но сейчас я радовался. Я простоял там, наверное, минут двадцать, прежде чем вернулся в дом и еще час слонялся по нему. Потом снова вышел в сад и обнаружил целый рой мух. Тогда я выбросил куриное мясо во двор, а теплую марлю убрал обратно в пакет из-под сэндвичей.
Теперь нужно было дождаться ночи.
– Нехорошо, да? – спросила Габриэлла, задыхаясь, когда мы обе были уже в машине.
– Нехорошо, – подтвердила я. – Нужно отвезти тебя в больницу. Извини, милая.
– Келли, – тихо позвала она.
– Что?
– Ты что, совсем чокнулась? – И она добавила непечатное ругательство.
– Первый раз слышу от тебя нецензурщину.
– И не последний… если мы не поедем на пляж.
– Ты не понимаешь…
– Чего? Меня что, спасут в какой-то неведомой больнице? Может, там есть чудесное, волшебное лекарство?
– Врачи могут облегчить твои страдания.
– Я умираю. Давай не допустим, чтобы это случилось в больничной палате, тем более в Нью-Джерси. – Габриэлла доблестно попыталась пошутить, хотя дыхание у нее учащалось. Скрыть это она не могла.
– Дай хотя бы сделаю тебе укол.
– Слушай, всего шесть миль осталось. Ладно тебе, поехали. А укол сделаешь потом. На месте.
Я завела двигатель.
– Келли!
– Что?
– Извини за мат.
– Ничего страшного.
– Келли?
– Да?
– Быстрее, – сказала Габриэлла.
Я два часа трудился в заброшенном доме. По-хорошему, работы было на полчаса – если тебя не мучает боль, ты не спотыкаешься, не хромаешь и не запинаешься о всякий хлам и обломки, плотным слоем покрывающие пол. Увы, с покалеченной ногой каждое движение приходилось просчитывать наперед. Перед тем как включить налобный фонарик, подняться на стремянку и начать орудовать над головой электрической пилой, я вынужден был отложить костыль, а значит, то и дело пошатывался, оступался и падал. После этого приходилось снова и снова начинать все сначала.
Но я не сдавался, и дело шло. Когда я решил немного отдохнуть, телефон ожил уже в третий раз за день, но я его игнорировал. Меня радовало понимание, что извращенец нервничает и, как я надеялся, злится, не получая ответа на свои звонки.
Если не считать боли, работалось мне хорошо. С тех пор, как я бросил наркотики, труд стал для меня источником приятных эмоций. На должности уборщика, техника или подсобного рабочего на стройке я находил удовольствие в том, чтобы натирать до блеска пол или чинить подтекающий кран, пока из него не перестанет капать. В последние годы я научился направлять эти ощущения в правильное русло. Когда сосредоточен на работе руками, не думаешь, как бы достать кайфа и обдолбаться. Даже если сосредоточенность длится всего четверть часа, ничего страшного. Иногда этого времени вполне хватало, чтобы справиться с особенно острой тягой к наркотикам.
Впрочем, была еще улыбка дочери. Лучшее средство удержать меня на праведном пути.
– Энджи, – тихо заговорил я внутри заброшенного дома, будто в молитве, – вряд ли ты меня слышишь. Думаю, ты просто спишь. Я не верю в рай и всякие такие штуки. Но если ты все-таки слышишь, помоги мне сегодня, хорошо? Мне обязательно нужно убедиться, что этот гад больше никому не причинит боли. А потом, родная, мы увидимся, и очень скоро.
Я призадумался, что сказала бы на это дочка, и не то в третий, не то в четвертый раз за день пересмотрел вторую часть своего плана. Может, лучше все же обойтись без самоубийства. Может, когда я разберусь с преподобным, мне стоит и дальше творить добро. Жить ради Энджи, вместо того чтобы умереть вслед за ней. Если смерть все-таки не похожа на сон без сновидений, Энджи не одна, с ней Кейт. А я могу попытаться помогать людям или хотя бы останавливать тех, кто им вредит. Если, конечно, сегодня мне удастся выжить.
Типичный мой идиотизм: стоять в кишащей крысами заброшке с пилой в руке и фонарем на лбу и при этом рассуждать с самим собой на философские темы.
Закончив работу, я стал подниматься по лестнице дома. Мне едва удалось переступить через провалившуюся ступеньку, благодаря которой я застрял тут накануне. В спальне я распластался у стены, как будто шел по карнизу высотки, и пробрался к шкафчику, чтобы взять дипломат с альбомами. Потом двинулся дальше и лишь в самом дальнем от двери углу съехал по стенке и сел, вдыхая грязный воздух с намеком на запах опилок. Телефон снова зазвонил.
– Нет покоя нетерпеливым, – выдохнул я в трубку.
– Это ты о чем? – спросил священник.
– Или, может, нечестивым.
– Хватит дурить.
– Не поможете бывшему алтарнику, ваше преподобие?
– Почему ты еще не здесь?
– Хотите знать почему? Потому что я пришел в заброшенный дом за вашими гребаными фотоальбомами и теперь сижу тут в углу спальни, весь в изнеможении и боли.
– Я приготовил деньги.
– Так принесите их сюда, – сказал я. – На Мур-стрит.
– Нет, так мы не договаривались.
