Вопреки желанию я не мог не вспомнить Софи, как я встретил ее в заброшенном доме в Филли. И хрупких старушек, которых, бывало, сбивал с ног, вырывая у них сумочки, и переживающие тяжелые времена магазинчики, где я подворовывал. И разводки, в которых участвовал, и…
– Вижу, что да, – сказал отец Глинн. – Так что ты знаешь, каково это. А вот чего ты не знаешь, так это того, сколько добра я сделал. И сколько раз сдерживался, противостоя своим… желаниям.
– Даже если вы причинили боль только одному ребенку, это уже слишком много. Такое ничем не искупить.
Я знал, чего он хочет: чтобы я бросился на него, и он, здоровенный мужик, вырубил меня ударом кулака в челюсть, поэтому не поддался соблазну. Вместо того чтобы проявлять агрессию, я стал глубоко дышать, стараясь взять себя в руки. А потом посмотрел на него так спокойно, как только мог.
– А знаете, ваше преподобие, что я собираюсь сделать? Я собираюсь простить вас за то, что вы меня избили. Как вам такое?
– Твое прощение меня совершенно не интересует.
– Ну раз так, предлагаю вариант искупления. Оставьте фотографии здесь, идите в полицию и во всем признайтесь.
– Вот твои деньги, – сказал он и бросил мне свернутые рулончиком купюры. Они упали мне на колени. – Теперь показывай, что в дипломате.
Я открыл дипломат. Отец Глинн увидел альбомы, кивнул. Я поднял детские трусики, он ничего не сказал, но скрыть страсть, которая вспыхнула у него в глазах, ему не удалось. Трусики будто загипнотизировали его, вызвав на лице неприкрытое мерзкое выражение, в сто раз гаже всего, что мне доводилось видеть в жизни, а повидал я всякое. Детское бельишко напоминало ему о том, что он совершил, и вызывало желание повторить тот опыт.
– Дай сюда, – почти не дыша, потребовал он. – Сейчас же.
Я сложил все в дипломат, закрыл его, толкнул вперед. Тот проехался по грязному полу и остановился в центре комнаты, на полпути от меня к нему.
– Ой, похоже, подающий из меня так себе. Зато не растлеваю малолеток. Так что счет в мою пользу.
Мы оба смотрели на дипломат.
– Отец Глинн, – сказал я, – вы еще можете просто уйти.
Возможно, он задумался над этим вариантом, потому что ненадолго застыл на месте.
А потом двинулся к дипломату.
Когда их разделяло три фута, я запаниковал. Вдруг я недостаточно подпилил потолочную балку на первом этаже и план не сработает?
Но тут раздался оглушительный треск.
Фрагмент пола стал проседать.
Священник, должно быть, моментально понял, что происходит. Он попытался отступить, но слишком поздно. Тонкие гнилые половицы, больше не поддерживаемые снизу досками потолка, которые я распилил, надломились под весом этого борова, как прутики.
Священник исчез.
Извращенец проклятый.
Только что он был тут, и вот его уже нет. А еще через миг снова раздались грохот и треск: это он ударился об пол на первом этаже.
На этот раз звук был четче и громче. Но я подпилил еще и опорные балки потолка подвала, поэтому десять футов высоты превратились в двадцать, когда туша священника проломила сперва пол в спальне, потом в гостиной и приземлилась в подвале. В воздух, как после взрыва, взметнулись пыль, грязь и много чего еще, от крысиного помета до старой известки. Я хотел издать радостный вопль по случаю падения преподобного, но вместо этого раскашлялся.
Еще несколько минут я просидел в своем углу. Время от времени тишину нарушал звук падения новых половиц. Облако пыли стало оседать. Мне хотелось заглянуть в дыру, но я не рискнул, а только дополз на четвереньках вдоль стены до двери и выбрался из комнаты. Потом встал на ноги, дохромал до середины лестницы и сперва поднял взгляд на дыру в потолке, а затем опустил к пролому в полу первого этажа. После этого включил налобный фонарик и спустился в подвал.
Отец Глинн лежал на спине, будто какое-то жирное барахтающееся насекомое. Он пытался подняться, но обе ноги у него были сломаны: похоже, вначале именно на них он приземлился. Вся тяжесть падения с такой немаленькой высоты настолько большого веса в первый момент пришлась на нижние конечности, в результате кость одной ноги проткнула кожу, ткань брюк и теперь торчала наружу в районе колена, а ступню другой ноги вывернуло на сто восемьдесят градусов. Рукам повезло ничуть не больше: одна, изогнутая, оказалась под спиной, а вторую он поднял, может, чтобы показать куда-то, а может, в немой мольбе о помощи. Кисть тут же залила кровь, потому что два пальца держались только на лоскутке кожи. Похоже, во время падения преподобный задел рукой что-то очень острое.
Справа от него валялся дипломат, который открылся в полете. Фотографии высыпались из альбомов, и некоторые до сих пор порхали в воздухе вокруг священника, опускались рядом и прямо на его тело.
Отец Глинн пытался заговорить, но не мог произнести ни слова, хотя в луче налобного фонарика я видел, как его окровавленные губы шевелятся в мольбе о помощи.
– Говорите! – потребовал я. – Вознесите свой глас к Господу! – И посветил ему прямо в глаза. – Да, отец Глинн, хотел бы я вам помочь, но раз уж вы потоптались по моей больной ноге и все такое, боюсь, мне вас ни за что отсюда не вытащить.
