– Значит, сейчас договоримся. По старому договору вы получили бы все, что хотите, но вместо этого решили вломиться в мой дом и наступить мне на больную ногу, поэтому теперь я еле хожу. Если вам хочется, чтобы я хромал по улицам Локсбурга с вашими гнусными фотками под мышкой, прекрасно, уже выхожу. Но когда меня примут копы…
– Ладно-ладно, встретимся перед домом.
– Нет, приятель, я тут застрял. Вам еще придется помочь мне спуститься, в таком я состоянии.
– Какой, говоришь, там адрес?
– Мур-стрит, триста двенадцать. Дом заброшен, как и половина всего квартала. Я наверху, в спальне. Теперь слушайте: лестница на ладан дышит. Одна ступенька провалилась. На ней-то я ногу и повредил. Вам лучше через нее переступить, чтобы тоже не пораниться. И держитесь у самой стены.
Он повесил трубку.
В какой бы точке города ни находился отец Глинн, на дорогу ему требовалось не больше десяти минут. Я использовал это время, чтобы попсиховать на тему, удалось ли мне все сделать как следует. Потом попсиховал насчет того, что слишком сильно психую. Но мне даже стоять едва удавалось, где уж менять что-то в планах, так что и переживать не было смысла. Вместо этого я снова заговорил, на этот раз – с женой.
– Кейт? Я знаю, что ты думаешь об этом священнике, потому что у меня те же самые мысли. Поэтому я с ним разберусь. Возможно, это последнее, что я сделаю в жизни, понимаешь? Ладно, поцелуй от меня Энджи. И если сумеешь, помоги мне справиться и не убиться при этом. Ты же знаешь, как часто я косячу.
Я почти услышал ее ответ: «Да, знаю». Но вдобавок мне представлялось, что она смотрит на меня, как порой бывало, с особой неподдельной любовью, которой я не знал никогда раньше. Я сидел в углу и улыбался, предаваясь воспоминаниям о нас с Кейт.
Через несколько минут я услышал, как по улице медленно едет машина.
Я подполз к окну, приподнялся и увидел, что автомобиль принадлежит священнику. Он миновал квартал, свернул и через минуту появился снова. Осторожность заставляла его описывать круги.
Еще несколько минут – и отец Глинн уже вразвалочку шагал по тротуару, оставив машину подальше от дома. Дверь внизу простонала ржавыми петлями.
– Осторожно на лестнице! – крикнул я. – Там есть сломанная ступенька!
Заскрипели доски. Через полминуты священник появился в дверях спальни, на противоположной стороне комнаты. Я протянул руку ко лбу, включил фонарик и со словами:
– Да осияет вас божественный свет! – направил луч прямо в глаза извращенцу.
– Не свети мне в лицо!
– Почему? У нашего малыша глазки не видят, когда слишком светло?
– Я пришел не в игрушки с тобой играть.
Он осмотрелся по сторонам. Я оставил дверцу шкафа открытой, и было сразу видно, что там никого нет.
– Почему мы здесь? – спросил священник.
– Я нырнул сюда, когда взял ваш дипломат. Не тащить же это дерьмо к себе в дом.
– У тебя все с собой?
Я кивнул на стоявший рядом дипломат, потом навел на него луч света, чтобы стало ясно – он тот самый, пропавший.
– Забирайте, – сказал я.
Казалось, священник был готов подойти, но его остановило какое-то врожденное чутье. Этот тип напоминал осторожное животное вроде рептилии и всегда оставался начеку, просчитывая потенциальную опасность.
– Неси дипломат сюда.
– Где мои деньги?
Он вынул из кармана скатанные в тугую трубочку купюры.
– Здесь нет десяти кусков, – заявил я. Этот гад явно разбирался в наркоманах: тем покажи наличку на любую сумму, и они что хочешь сделают и с чем угодно согласятся. Мне не было дела до денег, но я все равно возмутился, ведь мудак пытался меня обмануть.
– Это все деньги, которые у меня сейчас сеть. Вот. – И он вытянул руку вперед.
– Мне что, за ними на брюхе ползти, по-крабьи?
– Тебе нужны деньги или нет?
– Нужны. Бросьте их мне.
– Нет.
– Кажется, мы зашли в тупик.
В окно проник луч предвечернего солнца и чуть лучше осветил комнату. Я выключил фонарик и спросил:
– Наверное, утомляет постоянно скрывать, какой вы на самом деле?
Священник со скучающим видом оглядел меня. Я посильнее вытянул больную ногу, искушая его подойти и наступить на нее, потом сказал:
– Вы ж понимаете, что ваш боженька ни хера не простит то, что вы делали с детьми.
– Мне не дано знать мнение Бога, а тебе и подавно.
– Ну, думаю, можно смело сказать, что растление детей не входит в его список деяний, которые позволительно оставить безнаказанными.
Отец Глинн непроизвольно откашлялся. Похоже, я его задел. Значит, лучше продолжать в том же духе.
– Хотя, с другой стороны, конкретно этого в десяти заповедях нет. Мол, не будь извращенцем, который пялит детишек. Вам бы…
– Думаю, ты… – Он овладел собой и подавил гнев. – Думаю, мы оба знаем кое-что о зависимости, правда? О вещах, которые невозможно контролировать.
– Не надо нас сравнивать, приятель.
– Разве ты не причинял людям боль, Энди? Не совершал ради наркотиков всякие мерзости? Ты о чем-нибудь сожалеешь? Хоть о чем-нибудь?
