Как неохота по утрам вылезать из теплого спальника, особенно если знаешь, что за тонкими стенкам палатки тебя ожидают все тот же бесконечный белый снег, назойливый ветер и вездесущий холод… Не менее, чем себя, жалко будить по утрам наших собак. Я всячески старался оттянуть эту минуту, чтобы дать им подольше поспать под укрывающим их с головой снежным одеялом, и только осознание того, что промедление с подъемом и вообще любая задержка на маршруте может обернуться для них еще большими страданиями, заставляла нас, выходя каждое утро к собакам, оставлять эти чувства в палатке в надежде на то, что и там они долго не задержатся. Продолжая тему о пробуждении и связанных с ним ощущениях, замечу еще, что одним из них, наиболее запоминающимся и не менее дискомфортным, чем собственно пробуждение, для меня было чувство острого сожаления, возникавшее всякий раз, когда, осветив фонариком в глубине спального мешка циферблат часов, я осознавал, что проснулся за 10–15 минут до времени официального подъема и что теперь мне придется бодрствовать с закрытыми глазами в течение этих самых 10–15 минут, столь необходимых для сна, особенно в утренние часы.
Сегодня, к счастью, я проснулся в 5.45, что в общем-то было близко к времени подъема, установленного в нашей с Уиллом палатке. При этом опять-таки в соответствии с нашей внутренней договоренностью я вставал именно в 5.45—5.50, зажигал примус, вылезал наружу за прогнозом погоды, принимал душ (последнее, естественно, совершенно без всякого давления со стороны предводителя) и только затем по возвращении в палатку около 6 часов я будил Уилла. Он появлялся на свет божий уже тогда, когда в палатке был вполне умеренный климат, и уже спокойно мог приступать к своему бесконечному дневнику, а мне же ничего не оставалось, как заниматься приготовлением однообразного, как снежная белизна, завтрака. После того как завтрак был готов, я совершенно последовательно к нему приступал, в то время как Уилл продолжал свой дневник, прихлебывая из своей огромной кружки чай, насыщенный концентрированной мякотью лимона. С самого начала нашего совместного проживания я никак не мог взять в толк, что за адская смесь хранится у Уилла в большой пластмассовой банке, которую он почти с благоговейным трепетом открывал каждое утро. Затем с помощью большой мельхиоровой ложки он вытаскивал оттуда кусок какого-то замерзшего снадобья, которое со вздохом сожаления опускал на дно кружки и заливал кипятком из чайника. По распространяющемуся по палатке после этого запаху свежего лимона можно было предположить, что одним из основных, если не главным, ингредиентов этой смеси была лимонная мякоть. Опережая мой вопрос, что было нетрудно сделать с учетом того времени, какое я обычно затрачивал на его подготовку, одним прекрасным утром, поднеся загадочную банку почти вплотную к моему носу, Уилл пояснил: «Эта смесь позволяет мне забыть о докторах. Я беру ее во все свои полярные экспедиции. Это чистый витамин С»!
Готовил эту супервитаминную смесь Уилл самостоятельно, очищая свежие лимоны, засыпая их сахаром и упаковывая в банки, которые затем поочередно опустошал на маршруте. Когда же завтрак, с моей точки зрения, совсем остывал (а если учесть, что это была в основном овсяная каша – продукт, вкусовые свойства которого весьма зависят от температуры), превращаясь из малосъедобного в практически несъедобный, Уилл, словно спохватываясь, захлопывал дневник и принимался за еду. Пытаясь наверстать упущенное, он ел быстро и прямо из кастрюли. Это были первые наши с Уиллом дни совместного проживания в одной палатке (в последующих экспедициях мы с ним проведем их в общей сложности свыше пятисот), и тогда я еще не успел привыкнуть к манере Уилла перекладывать всю ответственность за количество приготовленной еды на мои плечи, а точнее, желудок. «У тебя растущий организм!» – неизменно и с неизменными интонациями умудренного жизнью наставника, полностью уверенного в своей непогрешимости, говорил он, пододвигая ко мне кастрюлю с остатками нашей трапезы, особенно если это были каша, рис или лапша, причем реже это случалось с мясом и практически никогда с сыром, который Уилл любил нежно и сильно, не пытаясь даже скрыть свою «французскую» страсть. В Гренландии, где я постоянно испытывал чувство голода, эта его манера была мне особенно симпатична.
