Погода в течение дня: температура минус 16 – минус 10 градусов, ветер юго-восточный 7—10 метров в секунду с усилением к вечеру до 8—12 метров в секунду, поземка, ясно, видимость хорошая.
Да, тяжела участь ученого в ненаучной экспедиции. Он все делает не в лад со всеми остальными. В данном случае, естественно, я имею в виду себя. И неважно, что науки, которые я представлял в этой экспедиции, а именно прикладную метеорологию и пробивную гляциологию, по масштабу охвата природных явлений ни в какое сравнение не шли с аналогичными исследованиями, проводимыми в научных экспедициях, – все равно служение им порой требовало от меня напряжения всех духовных и физических сил, во всяком случае той их части, которая еще оставалась нерастраченной в ходе ежечасной и ежедневной борьбы за выживание.
Ярким примером моего научного подвижничества стало сегодняшнее утреннее испытание. Вместо того чтобы безмятежно дрыхнуть под завывания ветра, как это делали не обремененные научными обязанностями мои товарищи по команде, я как всегда проснулся в 6 часов, как всегда вылез из палатки, чтобы взять погоду. Признаться, я мог бы это сделать, не выходя из палатки, поскольку чувствовал, что ничего нового по сравнению со вчерашним утром погода не приготовила. Но долг превыше всего! Единственным сегодняшним отличием этого сложного научного процесса было то, что я не стал оповещать своих товарищей об их судьбе, если они вдруг решат покинуть палатки. Надо сказать, что выработанный за прошедший месяц стереотип моего поведения во время утренних процедур едва не сыграл злую шутку с моими ничего не подозревавшими товарищами. Я буквально поймал себя у палатки Этьенна и Бернара на традиционной, способной и мертвого поднять фразе: «Доброе утро, парни! Вы спите?» – но вовремя опомнился и тихонько, буквально на цыпочках, отошел. У нас в «Eurekа» царили сонный покой и благодушие. Плотный кокон спального мешка с надписью на боку «Осторожно! Спящий предводитель!» не подавал никаких признаков жизни. Я прокрался на свою половину и, забравшись в мешок, заснул с блаженным чувством выполненного долга.
Проснулся вновь уже в 9 часов. Это же совсем другое дело! Да, у меня теперь не оставалось никаких сомнений в том, что поздний подъем при раннем отбое лучше, чем ранний подъем при позднем отбое. То же самое думал, наверное, и предводитель, разбуженный, как мне показалось, легким чувством голода! Выходной – выходным, а овсянка – овсянкой! Под этим лозунгом и началось наше сегодняшнее утро. В ознаменование выходного я подарил предводителю коробочку шоколадных конфет, которую тот незамедлительно съел. Как я уже успел заметить, порой в поступках Уилла была какая-то неуемность и пугавшая, даже меня, бесшабашность. Возникало впечатление, что иногда, совершая то или иное действие, он просто не задумывается о его последствиях. В этом мы были очень схожи, и этим, наверное, можно было объяснить то, что Уилл, по его словам, чувствовал себя со мной комфортнее, чем с остальными участниками команды. Правда, последнее можно было бы отнести на счет моего слабого владения английским, поскольку я даже при всем желании был не в состоянии оспорить ни одного предложения предводителя. Это не могло ему не нравиться, так как подчеркивало непререкаемость его авторитета, по крайней мере в пределах нашего с ним жилища. Вот и сейчас, когда он в один присест умял целую коробку шоколада, я забеспокоился, как бы ему ни поплошало, и впредь решил быть поосторожнее с подарками. Это впредь наступило не далее как через полчаса после нашего роскошного завтрака.
