Подобный подход к преодолению высоченного языкового барьера имел поначалу большой успех. У всех окружающих меня, очевидно, сложилось впечатление, что этот загадочный и для многих из них увиденный впервые русский был вполне покладистым, общительным, хотя и бестолковым, парнем, с которым можно иметь дело. Хорошую службу в моем становлении как личности в этой совершенно отличной от всего того, с чем мне ранее приходилось иметь дело, обстановке сыграли мои прирожденная общительность и, я даже сказал бы, некоторая развязность. Меня совершенно не смущал мой более чем скромный запас английских слов и то обстоятельство, что даже те слова, которые я знал, в моем исполнении вызывали некоторую оторопь у окружающих. Более того, я, не стесняясь, заменял неизвестные мне английские слова русскими, отчего фразы мои приобретали так недостающую им полновесность и законченность. Иначе говоря, я пытался общаться со всеми, насколько они могли это выдержать.
После завтрака Джеф повел меня знакомиться с собаками своей упряжки. Как мне удалось понять, мы предполагали взять в гренландскую экспедицию три упряжки по девять собак каждая, при этом каюрами были Джеф, Уилл и Кейзо. Мне, Жану-Луи и Мартину отводилась роль помощников каюров, то есть каждый из нас был, что называется, закреплен за определенной упряжкой. Моим наставником был Джеф.
Собакам на ранчо была отведена большая территория, ограниченная с двух сторон невысокими, но протяженными холмами. Естественная природная акустика этой своеобразной сценической площадки и позволяла находившимся там лохматым солистам добиваться такого потрясающего окрестные леса воя, который мы слышали накануне ночью при подходе к лагерю. Собаки каждой из упряжек располагались обособленно, так как дух постоянного соперничества не мог способствовать установлению каких-либо добрососедских отношений. Условия проживания для собак, созданные Уиллом, максимально приближались к походным: в убранстве их жилищ не было ничего лишнего. Вбитый глубоко в землю металлический штырь с вертлюгом и двухметровой цепью, заканчивающейся пристегиваемым к собачьему ошейнику карабином, внушительных размеров фанерный ящик в форме лежащего на одной из длинных граней параллелепипеда, лишенного торцевой стенки, немного соломы на дне ящика – вот, пожалуй, и весь их нехитрый реквизит. Если добавить к этому неравномерно разбросанные в пределах окружности двухметрового радиуса большие и малые следы собачьей жизнедеятельности, то картина собачьей жизни будет почти полной. Разумеется, главным украшением этой картины были сами собаки.
Несмотря на довольно сдержанное, если не сказать больше, отношение к домашним животным моих родителей, главным образом матери, из-за ее чрезмерной требовательности к чистоте полов и целостности обоев, собаки всегда как-то по-особому притягивали меня. В шестидесятые годы, на которые пришлось мое детство, а особенно в Грузии, где я рос, увлечение собаками еще не приобрело того угрожающего размаха, который мы наблюдаем сейчас, и поэтому собаки моего отрочества были, за редким исключением, представителями самой что ни на есть дворянской породы. При этом это были, безусловно, наиболее выносливые ее представители, не только сумевшие пройти суровый внутривидовой отбор, но и уцелевшие в неравной борьбе с местными вивисекторами, которые просто из кожи вон лезли, чтобы хоть как-то нивелировать тяжелые последствия игравшихся повсеместно и, невзирая на время года, с поистине кавказским размахом собачьих свадеб.
