Разбудили меня звуки кухонной музыки. Светало. Я взглянул на часы: они показывали 6.30 миннесотского времени, что соответствовало 15.30 московского. Да, явно пора было вставать. Я растолкал Костю. По его выспавшейся физиономии я догадался, что он каким-то образом избежал участия в ночном эксперименте и в полной гармонии с окружавшим его новым и незнакомым миром продрых всю ночь. Еще вчера вечером я обратил внимание на отсутствие каких-либо признаков умывальника в этом доме, не считая, конечно, кухонного крана, у которого хлопотал Кевин и который мы сразу исключили как нечто, пригодное для умывания по утрам. Золотое правило, обычно используемое мной при попадании в неизвестную обстановку: «делай, как все, не ошибешься», – в данном конкретном случае не срабатывало, ибо все те, кого мы смогли наблюдать в это утро, или уже пришли умытыми, или полоскались в небольшом алюминиевом тазу, иногда меняя воду, что было совершенно неприемлемо для нас, воспитанных в лучших полярных традициях, где доение металлического вымени умывальника по утрам входило в число самых приятных и обязательных процедур. С одной стороны, мне показалось, что отсутствие самого элементарного умывальника можно, скорее, отнести к искусственно созданным и потому совершенно необязательным трудностям походной жизни, с другой – и искусственные трудности необходимо как-то преодолевать: не ходить же неумытым. После недолгих размышлений мы с Костей остановились на варианте переносного микроумывальника, в качестве которого была выбрана самая большая из имевшихся на кухне эмалированная кружка. Набрав туда горячей воды, я вышел на улицу. Было тихо, светло и пасмурно. Заснеженные высоченные ели взбирались вверх по склону холма, начинавшегося метрах в пятнадцати от стен нашего дома. В кедах на босу ногу, проваливаясь в глубоком снегу, я добрался до ближайшей елки, утоптал там небольшую площадку, поставил туда кружку, моментально начавшую втаивать в снег, набрал в обе пригоршни белого, как снег, снега и медленно, с чувством вытер лицо. Затем, разбавив воду до комнатной температуры, почистил зубы. На этом процесс умывания лица, равно как и приятная снежная процедура для моих ног были завершены. Косте ничего не оставалось, как со своей кружкой последовать моему примеру.
Вернувшись в каюту, я застал там всех, кроме Стигера, однако это, казалось, никого особенно не беспокоило: каждый знал, чем ему следует заняться после завтрака, который не заставил себя ждать. О! Эти завтраки на ранчо! Как я буду вспоминать их в ледяной пустыне после однообразных, подстать непогоде, утренних овсянок! В центре стола стояла огромная сковородка с прожаренными до хруста ароматными ломтиками бекона. Несмотря на усиленные старания восьми здоровых мужиков опустошить ее, Кевин пополнял ее быстрее и под одобрительные стоны всех присутствующих регулярно ссыпал в нее с горячего противня все новые и новые порции. Затем появились яичница и толстенные золотисто-румяные лепешки – традиционные американские «pan cakes», политые тягучим и ароматным кленовым сиропом, я уже не говорю про тосты, сливки, кофе и чай – это само собой разумелось. В ходе завтрака я усвоил несколько весьма полезных фраз, как то: «Pass me a butter, please» или «Victor, take one more cake, please!» На все это я неизменно и учтиво ответствовал: «Yes, please!», «Of course, sir» и т. д. и т. п. Вообще-то в этой новой для себя обстановке я отметил какую-то прежде вовсе не свойственную моему характеру чрезвычайную предупредительность и учтивость. Это объяснялось по-видимому страстным желанием понять обращенные в мой адрес слова и совершенно инстинктивной потребностью подтвердить это понимание адекватной реакцией. Поэтому если мне казалось, что кто-либо, обращающийся ко мне, рассчитывает на мою положительную реакцию, то я неизменно отвечал: «Yes, of course», сопровождая все это на всякий случай улыбкой. Во всех остальных ситуациях, то есть когда я был не вполне уверен, что полюбившееся мне «yes» будет способствовать укреплению советско-американских отношений, я просто многозначительно улыбался в ответ, заставляя тем самым своего собеседника решать нелегкую дилемму: спросить меня еще раз помедленнее или отойти, причем многие (к счастью, не все) выбирали последнее.
