Это были сумасшедшие три дня. Репортеры, кинооператоры, журналисты всех направлений, пожилые дамы из критических и художественных журналов, полиция штата и люди инспектора Глюке из Отдела по расследованию убийства, режиссеры, продюсеры, директора киностудий, ищущие вдохновения, бальзамировщики, священники, должники, продавцы погребальных принадлежностей, юристы, дикторы радио, торговцы недвижимостью, тысячи потрясенных поклонников у гроба своих мертвых кумиров, — все это кипело, бурлило, толкалось и заполняло время бодрствования Тая и Бонни — времени для отдыха совсем не было — превращая его в оживший ночной кошмар.
— С таким же успехом я мог бы принимать участие в подготовке веселой пирушки, — выходил из себя Тай, растрепанный, небритый, с красными от усталости глазами. — Ради бога, кто-нибудь, неужели я не могу проводить отца в последний путь по-человечески?
— Он принадлежал публике при жизни, — спокойно объяснял Эллери. — Вы не можете ожидать, чтобы публика отказалась от своих прав на него и после смерти.
— После такой смерти!
— Любой, какой бы она ни была.
— Да они просто стервятники!
— Убийство всегда выпячивает худшие стороны человеческой натуры. Подумайте только, что приходится переживать Бонни в Глендейле!
— Да, — скривился Тай. — Я полагаю… для женщины это слишком сильное испытание… — Подумав, он добавил: — Квин, я должен поговорить с ней.
— Вот как, Тай? — Эллери попытался скрыть удивление.
— Это чертовски важно.
— Сейчас будет очень трудно организовать спокойную встречу.
— Но мне надо!
Они встретились в три часа пополуночи в невзрачном маленьком кафе, затерявшемся в тупике, отходящем от Мелроуз-Стрит, чудесным образом избавившись от преследовавших их зевак. Тай надел темно-синие очки, а Бонни густую вуаль, оставлявшую открытыми лишь ее бледные губы и подбородок.
Эллери и Чудо-мальчик стояли на часах у кабины, в которой велись переговоры.
— Извини, Бонни, что я пригласил тебя сюда в такое время, — отрывисто проговорил Тай. — Но нам с тобой надо кое-что обсудить.
— Да? — Голос Бонни удивил его: он звучал глухо, отчужденно и был полностью лишен жизненной теплоты и эмоций.
— Бонни, ты нездорова.
— Я в полном порядке.
— Квин… Бутч… кто-нибудь из них должен был сказать мне!
— Со мной все в порядке. Просто я думаю о… о предстоящей среде. — Тай заметил, как задрожали ее губы под вуалью. Он смущенно переставлял на столе бокал с шотландским виски.
— Бонни… я никогда не просил тебя об одолжении, правда?
— Ты?
— Да, я… Полагаю, ты считаешь меня дураком, ударившимся в сантименты подобного рода…
— Ты стал сентиментальным? — Губы Бонни на сей раз слегка скривились в усмешке.
— Вот о чем я прошу тебя… — Тай оставил в покое стакан. — Не ради меня. Даже не только ради моего покойного отца. Я прошу тебя ради их обоих — отца и твоей матери.
Бонни убрала руки со стола и сложила их на коленях:
— Ближе к делу, пожалуйста.
— Мне кажется, их надо похоронить вместе, — выпалил он.
Бонни молчала.
— Я уже говорил тебе, что прошу не ради отца. Ради их обоих. Я думал об этом с самого воскресения. Бонни, они любили друг друга. Раньше… я так не считал. Мне казалось, будто за этим кроется нечто другое — не знаю, что. Но теперь. .. Они умерли вместе. Неужели ты не видишь?
Бонни молчала.
— Они жили в разлуке столько лет, — продолжал Тай, — чтобы потом умереть перед самым… Я знаю, что с моей стороны глупо говорить о таких вещах. Но я не могу избавиться от чувства, что папа — да, и твоя мама тоже! — хотели бы быть похороненными вместе.
Бонни молчала так долго, что Тай даже испугался, не случилось ли с ней чего. Но только он собрался окликнуть ее, как она пошевелилась. Руки ее появились из-под стола и откинули с лица вуаль. И она смотрела, смотрела, смотрела на него своими окаймленными темными тенями глазами, не говоря ни слова и не меняя выражения лица.
Затем она тихо сказала: — Хорошо, Тай, — и встала.
— Спасибо!
— Я просто подумала о маме.
Никто из них не проронил больше ни слова. Они вернулись домой различными путями: Тай отправился в двухместном автомобиле Эллери на Беверли-Хиллз, а Бонни в лимузине Чудо-мальчика в Глендейл.
