— Забудь этого старого сухаря, Бонни. Он не стоит твоих переживаний.
— Я надеюсь, что никогда больше его не увижу!
Когда они прибыли домой в Глендейл, Бонни извинилась и отослала Бутчера прочь, и приказала Клотильде захлопывать дверь перед носом любого, будь то друг или враг, кто бы ни постучал. А сама она заперлась в спальне, всхлипывая и пытаясь, как ни странно, отыскать успокоение в толстой пачке корреспонденции, оставленной для нее Клотильдой.
Тай, которому пришлось кружным путем добираться до Беверли-Хиллз, сменил открытый бунт на угрюмое замкнутое молчание; его сопровождающие благоразумно оставили его на попечение Лаудербека и удалились. Но едва он успел пропустить третий стаканчик бренди, как зазвенел телефон.
— Меня нет! — рявкнул он Лаудербеку. — Ни для кого, слышишь? Я покончил навсегда с этим городом! Я покончил со всеми, кто в нем живет! Здесь все насквозь фальшиво, безумно и порочно! Пошли того, кто звонит, ко всем чертям!
Лаудербек воздел к потолку страдающий взор и произнес в телефонную трубку:
— Извините, мисс Стьюавт, но мистева Войла…
— Кто? — завопил Тай. — Погоди! Дай сюда трубку!
— Тай, — сказала Бонни таким странным голосом, что его охватила холодная дрожь. — Ты должен приехать сюда немедленно.
— Какого дьявола случилось, Бонни?
— Прошу тебя. Поторопись. Это ужасно важно.
— Дай мне три минуты, чтобы переодеться!
Приехав в дом Бонни, Тай обнаружил Клотильду плачущей у подножья лестницы, ведущей из холла на второй этаж.
— Клотильда, где мисс Стьюарт? Что происходит?
Клотильда заломила свои пухлые руки:
— О, мсье Ройаль, это в самом деле вы? Мадемуазель поистине сошла с ума! Она там, наверху, все переворачивает вверх дном! Я желала позвонить мсье Бутчерру, но мадемуазель пригрозила мне. Elle est une tempête![45]
Тай взбежал вверх по лестнице, перескакивая сразу через три ступеньки, и обнаружил Бонни в развевающемся розовато-лиловом крепдешином халатике, которая, как сумасшедшая, выбрасывала на пол содержимое ящиков секретера и письменного стола. Будуар се матери выглядел так, словно в него ударила молния.
— Их здесь нет! — кричала Бонни в отчаянии. — Или я не могу их найти. Какая же я дура!
Она в изнеможении свалилась на кровать матери. Распущенные волосы были перевязаны золотой лентой и ниспадали сверкающим каскадом, словно топленый мед, вдоль ее плеч, где их пронизывали яркие солнечные лучи.
Тай смущенно вертел в руках шляпу, отводя глаза в сторону. Затем он решился и посмотрел на девушку:
— Бонни, зачем ты меня вызвала?
— О, потому что я неожиданно вспомнила… А потом, когда я просматривала почту…
— А почему ты не позвала Бутча? Клотильда сказала, будто ты запретила звонить ему. Почему же… меня, Бонни?
Она замерла в неподвижности, смутившись, плотнее запахнула на себе халатик и отвела взгляд, не выдержав жгучего пламени, пылавшего в его глазах.
Тай бросился к ней и поднял ее с кровати, грубо обняв за плечи:
— Хочешь, я сам скажу тебе, почему?
— Тай… Ты так странно смотришь… Не надо!
— Я чувствую себя очень странно. Я сам не понимаю, что со мной. Глупейшая, дурацкая ситуация… Но видя тебя здесь, на кровати — одинокую, испуганную, как потерявшийся ребенок… Бонни, почему ты первым делом подумала обо мне, когда тебе понадобилось сообщить кому-то о чем-то очень важном?
— Тай, прошу тебя, перестань!
— Считается, что мы ненавидим друг друга?
Она попыталась освободиться из его объятий, не очень настойчиво:
— Пожалуйста, Тай, не надо! Ты не должен…
— Но я ведь не ненавижу тебя, — с удивлением в голосе произнес он. Руки, державшие ее, напряглись еще сильнее. — Я только что понял это. Я вовсе не ненавижу тебя. Я люблю тебя!
— Тай! Нет!
Он плотнее прижал ее к груди одной рукой, а другой поднял ей подбородок, чтобы заставить взглянуть на себя.
— И ты любишь меня. Ты всегда любила меня. И знаешь, что это правда.
— Тай, — прошептала она. — Отпусти меня…
— Ничего не поделаешь!
Бонни дрожала, точно стеклянная статуэтка от сильного удара; затем дрожь внезапно исчезла, и вся ее нежность полностью передалась ему.
Они стояли молча, прижавшись друг к другу, не глядя на беспорядок, царивший в комнате.
Спустя долгое время Бонни прошептала:
— Это безумие. Ты сам так сказал.
— Тогда я не желаю больше быть здравомыслящим!
— Мы оба сейчас очень ослабели. Мы чувствуем себя потерянными и… О, эти ужасные похороны!
— Мы стали наконец самими собой, Бонни! И если их смерть не принесла им ничего другого…
Бонни спрятала лицо у него на груди.
— Это похоже на сон… Я чувствовала себя словно обнаженной… Как хорошо быть так близко к тебе, когда знаешь, что ты и я… из всех людей на земле…
— Поцелуй меня, Бонни. Боже, как я хотел… — Губы его касались ее лба, век, ресниц…
Внезапно Бонни отшатнулась от него и обессиленно опустилась на шезлонг.
— А как же Бутч? — жалобно спросила она.
