Коронер подписал разрешение на выдачу тел, Джон Ройл и Блайт Стьюарт были набальзамированы, и в течение нескольких часов в среду утром их величественные гробы из красного дерева в футляре из чистой красной меди фирмы «Анаконда», с восемнадцатикаратовыми золотыми ручками, обитые японским шелком ручной выделки по 50 долларов за ярд, устланные пухом черных лебедей, были выставлены для всеобщего обозрения в величественном похоронном зале на бульваре Сансет, который Сэм Викс, негласно занимающийся рекламой этого заведения на базе двух процентов комиссионных, уговорил Жака Бутчера уговорить Тая Ройла уговорить Бонни Стьюарт выбрать для этой цели. Четверых женщин придавили в толпе, причем одну серьезно, шестнадцать упали в обморок, и полиции пришлось разгонять толпу на своих величественных лошадях, которые по этому случаю были специально вычищены и приведены в надлежащий вид. Один неряшливо одетый человек — очевидно коммунист — попытался откусить стремя у конного полицейского, наехавшего на него, получил дубинкой по голове и был отправлен за решетку. Внутри похоронного зала все сливки общества в изысканнейших утренних туалетах — мадам Фло, Маньен и Л’Эрез наняли целую кучу портних, чтобы успеть заказать новые наряды к моменту похорон, — отмечали, как великолепно выглядит Блайт: «Словно она заснула, бедняжка; если бы не стекло, можно было бы поклясться, что она вот-вот пошевелится!» «А тем не менее, она набальзамирована; они творят просто чудеса!» «Вот именно; и подумать только, что у нее внутри практически ничего нет. Я читала, что ей делали вскрытие, а ведь знаете, что они вытворяют во время вскрытия!» «Не говорите гадостей! Откуда я знаю?» «Да, но не был ли ваш первый муж…» — и какой тонкий вкус проявила Бонни, нарядив Блайт в это великолепное белое атласное вечернее платье с таким искусно скроенным лифом — «У нее был прекрасный бюст, дорогая. Знаете, однажды она призналась мне, что никогда не носила корсет. И мне достоверно известно, что ей не нужно было носить бюстгальтер с чашечками!» — со сборками у талии и множеством мелких плиссе — «Если бы только она могла встать, бедняжка, вы бы увидели, какой удивительный эффект создают эти плиссе!» — с изящным корсажем из орхидей и с такими щегольскими бриллиантовыми застежками на плечевых бретельках — «Я считаю, что они смотрятся шикарно. Они настоящие, как вы думаете, дорогая?» — и как прелестно выглядит бедняга Джек в крахмальной сорочке и фраке, со своей полуциничной улыбкой на лице — «Ну разве не готовы вы побожиться, что он сейчас собирается встать из гроба и заключить вас в объятия?» «А кто положил рядом с ним золотую статуэтку, которую Джек получил в тридцать третьем?» «Не знаю кто, но по-моему, это уже немного отдает чванством, вы не находите?» «Здесь присутствует Комитет Академии изящных искусств, и они, кажется, вполне довольны!» «Несмотря ни на что, он был чертовски обаятельным, этот Джек Ройл! Мой второй муж однажды сбил его с ног…» «Не кажется ли тебе, дорогая, что говорить об этом в присутствии стольких детективов немного опрометчиво? Ведь Джек, как-никак, был убит.» «Не смеши меня, Нанетта! Тебе отлично известно, что Ллуэллин сбежал в Африку и еще бог знает куда с той глупой девчонкой из кордебалета два года тому назад!» «Вот что я могу сказать тебе о Джеке Ройле, дорогая — не говоря худого слова о мертвых: в определенном смысле Блайт просто повезло. Она никогда не была бы счастлива с ним, судя по тому, как он бегал за каждой юбкой в городе!» «О, как ты права, милочка! Я совсем забыла, что ты ведь очень хорошо его знала, не так ли?»
А в большом опустевшем доме в Глендейле Бонни, холодная, оцепеневшая и почти столь же безразличная ко всему, как ее мать в Голливуде к восторгам и пересудам своих завистниц и поклонниц, готовилась к последней церемонии, пока Клотильда, чьи пухлые щеки и выдающийся галльский нос казались постоянно опухшими от слез, одевала ее в великолепное траурное платье — хотя Бонни в прошлом часто выражала протест против публичных демонстраций скорби и типичных голливудских похорон, — одевала без всякой помощи со стороны Бонни, словно и впрямь обряжала покойника.
В осиротевшей копии рыцарского замка на Беверли-Хиллз Тай проклинал Лаудербека в перерыве между парой очередных глотков бренди, не желая бриться, настаивая на спортивных брюках и куртке просто в пику проклятым стервятникам, так что Алан Кларк и поспешно созванная компания мускулистых приятелей вынуждены были в конце концов скрутить его по рукам и ногам, пока Лаудербек водил электрической бритвой по его щекам, а доктор убирал графин с коньяком и заставлял Тая проглотить вместо бренди таблетку люминала.
