Гретель и тьма полностью

— Мы говорили с вами о том, чтобы стать не просто друзьями. Понимаете? — Ее легкий кивок взбодрил его. — Сможете вы научиться любить меня? Сможете ли жить со мной как дорогая мне спутница жизни?

Лили покачала головой и высвободила руку.

— Этому никогда не бывать.

От такого прямого отказа сердце у него рухнуло. Солнце исчезло, и комната стала серой и безвидной, как жизнь без Лили.

— Молю вас, подумайте. — Йозеф бросился на колени. — Смотрите, какого раба делает из меня ваша красота, моя дорогая. Я лишь прошу позволить мне заботиться о вас. Мой брак — притворство. Моя жизнь до вас была пуста. Я человек небедный. Я смогу вас щедро обеспечивать. — Он вцепился в подол ее халата. — Я дам вам — если вы однажды ответите мне на чувства…

— Но мне ничего не нужно.

— Не говорите так. — Йозеф вскинул руки к ней на бедра и заплакал. — Я сниму изящную квартиру в лучшей части города. Мы наполним ее модной мебелью, изящными одеждами, украшениями, мехами… всем, чего желают молодые женщины. Я лишь прошу вас подумать. Я буду ждать ответа.

— Мой ответ не переменится. Пожалуйста, встаньте.

Он поглядел на нее.

— Не подумал бы, что вы так жестоки. — Йозеф неловко поднялся, держась за кровать. — Беньямин? Вы с ним… — Он подавился вопросом. Отвернулся, промокая глаза, а затем вскинулся и резко спросил: — Беньямин говорит вам, какая вы красивая?

— Беньямин никогда не видел меня красивой.

— Тогда другие мужчины…

— А им-то что? Вы видели полицейских. — Она помахала рукой у себя перед лицом. — Они видят одно лишь безумие. То же и с другими мужчинами. Они замечают мое состояние, а не меня.

— А есть, значит, и другие мужчины? — Как ни странно, надежда его воскресла, когда она не стала этого отрицать. Он решительно приблизился. — Разве не предпочтете вы одного мужчину, который любит и ценит вас, многим, кто не любит и не ценит?

— Вы мертвы, — сказала Лили.

Он сглотнул.

— Старше вас — быть может, однако…

— Нет. — Она глянула в окно, где скопища бабочек рисовали переменчивый узор теней, похожий на только что раскрывшуюся на подоконнике листву. — Вы мертвы.

— Подумайте хорошенько, Лили. Как я уже сказал, вы ни в чем не будете нуждаться. Я выделю вам часть своего состояния, его хватит до конца дней ваших, если я… если мы безвременно расстанемся. — И вновь он черпал силы из воспоминания о широком проливе лет между своими родителями. — Могу ли я что-то сказать или сделать, чтобы вы передумали, Лили?

Вместо ответа она двинулась к бабочкам. Они витали над ней, как цветочные лепестки, цеплялись за волосы, за плечи. Наполняли ее сложенные чашечкой ладони.

— Все, что угодно, — сказал Йозеф, глядя, как она превращается в другую богиню — Флору, воплощение весенних цветов, юности и красоты; две последние могли бы опосредованно вновь стать его.

— Отвезите меня в Линц.

От изумления он разинул рот.

— В Линц! — Почему в Линц? Был ли это наконец намек на происхождение Лили? — Разумеется, моя дорогая. Если вам так угодно, мы поедем в ту же минуту, как Беньямин оправится до той степени, чтобы оставлять его на Гудрун. Дитя мое милое, я вас отвезу куда угодно — в Париж, Флоренцию, Венецию, Рим, Лондон… — Он умолк, едва дыша, не в силах поверить, что она соглашается. — Но скажите же мне, зачем вам в Линц?

— Там прекрасные альпийские виды.

— Дражайшая Лили, мы поедем в Швейцарию, если вам хочется гор… — Йозеф широко раскинул руки.

— Нужно в Линц, — настаивала она, ловко избегая его объятий. — Там все началось. Чудовище будет уже слишком взрослым, когда прибудет в Вену. Отвезите меня в Линц, и я пригляжу за тем, чтобы все кончилось, не начавшись.

После обеда состояние Беньямина ухудшилось. Внутренние повреждения явно оказались серьезнее предполагаемого: у него развился жар, он метался и бредил. Гудрун, поджав губы, варила травы и совала амулеты причудливой формы ему под подушку. Йозеф, вне себя от нетерпения, выслал Лили прочь, объявив, что это может быть заразно, и теперь вышагивал по кабинету, стараясь не встречаться взглядами с экономкой.

— Печь, — выкрикивал Беньямин. — Я горю в ней. Выпустите меня.

— Нужно вызвать его родителей, — настаивала Гудрун, пока они промокали горячечное тело юноши губками с прохладной водой. — Попомните мои слова, ночью он нас покинет.

— Все еще есть надежда, — возражал Йозеф, приходя в ужас от мысли о приезде семьи Беньямина. — Не хочу я, чтобы они видели сына в таком состоянии.

— Да уж всяко им лучше проститься с ним живым, а не мертвым.

— Пряничная крыша, — стенал Беньямин. — Отломите кусок.

— Еще льда, — проговорил Йозеф. — Подождем. Жар может скоро спасть.

Гудрун сжала губы.

— Хорошо.

Йозеф вернулся к кровати и увидел, что здоровый глаз у Беньямина открыт, зрачок движется, словно наблюдает за чем-то плавающим по комнате, но незримым для Йозефа. Растрескавшиеся распухшие губы юноши разомкнулись.

— Безумие. Кончено. Цветы. Сказка.