— Лили, — сказал он раздраженно, — где вы были, прежде чем оказались здесь? Месяц назад, допустим? А в прошлом году? Где вы жили? Да, в 1898-м? А в 1897-м что делали? Вы были в Вене во время выборов 1895-го?
— Я вам говорила. Меня раньше не существовало. По крайней мере, в таком виде. Меня создали, чтобы я пришла сюда…
— Прекратите! — Йозеф опустил лоб в ладони. — Не надо. — Успокоившись, он добавил тише: — Да. Вы пришли уничтожить чудовище. Я вроде как должен вам помочь. Тогда скажите мне, кто вас создал, Лили. — Он протянул к ней руки. — Кто ответствен за вашу красоту?
— Может, вы сами.
Йозеф тяжко вздохнул.
— Вряд ли. — Если б можно было создавать что-нибудь по глубочайшему томлению своему, никому бы не нужен был Бог.
— Может, я сама себя изобрела. Вас, себя, Беньямина. — Взмахом руки она обвела комнату: — Все это. — Свет таял; в этот миг она выглядела меньше и как-то даже юнее — и бесконечно уязвимее. — Думаете, это возможно?
— Нет. — Йозеф не сводил с нее глаз. — Нет, Лили. Нет.
Лили показала на Беньямина.
— Бабочки льнут к нему.
Йозеф уловил в ее голосе новую грань — страх. Лили схватила его за руку.
— Что это значит, Йозеф? Что это значит?
Осознав, что он лежит в обычной постели с подушками и бельем, Беньямин внезапно перепугался. Он умолял не везти его в больницу. Если ты бедняк, цену медицинского обслуживания проштамповывали числом сразу после смерти и тебя отправляли на вскрытие. Осилив разлепить один глаз, он увидел, что находится не в АКХ. И не в убогом своем обиталище над конюшней. Тут не прогнувшиеся половицы с дырами, отмечавшими жилища крыс и мышей, а натертые и прикрытые турецким ковром доски. Потолок гладок и бел, в середине его — изящное пересечение балок без всяких следов привычных, обмазанных глиной ласточкиных гнезд, пристроившихся среди грубо сбитых перекладин. Тщетно искал Беньямин общительную сипуху, что днем устраивалась у незастекленного окна. Чуть приподняв голову, он увидел платяной шкаф красного дерева и комод ему в пару, книжные полки с томами, названия которых он не мог прочесть, — и две крупные, хорошо знакомые ему лодыжки.
Он откинулся на подушку и сделал вид, что спит. Но поздно: движение не осталось незамеченным. Гудрун надвинулась на него.
— Ну-ну, вот так угораздило тебя, дружочек. — Беньямин не ответил, и она спустила пар на подушке, приподняв ему голову и взбив перья. — После вот такого, говорю тебе, будешь держаться поближе к дому. — Гудрун встряхнула одеяло. Оно опустилось на тело невесомо, как облако, и Беньямин задумался, почему так слабо чувствует свои конечности.
— Я ног не чувствую…
— Скоро почувствуешь. Мы тебе дали кое-что от боли.
— Спасибо, — слабо проговорил он.
Гудрун отвесила подушке последний тумак.
— Тебе повезло, что хоть выжил. Если б не я — ну и не доктор, конечно…
— Спасибо, — повторил он. — А где Лили?
— Ох, несдобровать тебе, если бы тебя на нее оставили, — отрезала Гудрун. Губы у нее шевелились и дальше, но Беньямин уже вновь соскользнул в теплую черную тишину.
Когда он вновь проснулся, рядом сидела Лили. Она подтащила кресло к кровати.
— Ну, теперь у нас обоих волос немного. А что у тебя с бедненьким глазом, Беньямин? Я тебе говорила держаться от того человека подальше. Почему ты меня не послушал?
— Доктор сказал, я должен. Мы пытались выяснить, кто ты, откуда.
— Но теперь ты все обо мне знаешь.
Он промолчал.
— И всегда знал. Просто теперь пора бы уже вспомнить.
— Я не понимаю. — О чем это она? Хоть и пытался, Беньямин не помнил, чтобы они когда-либо прежде бывали вместе.
В одной их ночной беседе, оживленный обильными возлияниями, доктор заявил, что греческий бог Зевс рассек души человеческие надвое и сделал так, чтобы половинки тосковали друг по другу.
— Любовь, — говорил он, потягивая себя за бороду и слегка ухмыляясь, — есть попросту низменное именование поиска цельности.
Беньямин тогда рассмеялся, а доктор процитировал философа Платона. Изначально человек выглядел не так, как ныне, а в человечестве было три разновидности: мужчина, женщина и третья форма — идеальное соединение первых двух. От внезапного видения громадного повара — ни мужчина, ни женщина, а до невероятия и то и другое — Беньямин теперь содрогнулся. Для него в этом уродстве не было ничего идеального. Но кто же станет спорить со знаменитым Платоном?
— У нас в народе это зовется
— Что это? — Лили склонилась поближе.
— Разделенная душа Платона.
