Стиснув зубы, он наконец поднялся на ноги. Карманы его, как и желудок, теперь были пусты: забрали все до последнего геллера, выданного доктором, авторучку и даже несвежий носовой платок.
Стою за дверью и слушаю, как Эльке жалуется папе на мое непослушание. Ну и врунья же она. Не воровала я никакого
— Да, да, — говорит папа голосом, который означает
Эльке перебивает его:
— Печальное случается со многими детьми. Девочке все равно нужна дисциплина.
— Это уж мне решать. — Молчание. Затем он говорит: — Что-нибудь еще? — Понятно, что ему хочется уйти, но Эльке не закончила. Она как мой заводной морячок. Заведешь его — и он будет колотить в свой барабанчик; и ничто не могло его остановить — пока Грет на него случайно не наступила.
— Безделье — мать пороков. Вашему ребенку нужно какое-нибудь занятие. Почему она не в школе? Неправильно это. Вам надо отправить ее в школу.
На сей раз молчание затягивается, и в нем слышится такое потрескивание, какое бывает в воздухе перед грозой. Я затаиваю дыханье. Была бы тут Грет, мы бы спрятались под лестницей, чтобы гроза не спалила нас в угольки.
— Моя дочь отправится в школу, когда закончится лето. — Я услышала, как он отодвигает стул. — Спасибо, фрау Шмидт, что заглянули. Я поговорю с Кристой…
— Поговорите? Вы с ней
От восторга я обхватываю себя руками — сейчас будет гроза.
— Довольно! — орет папа. — Она не ваша дочь. —
— Справлюсь, — говорит Эльке сердито.
— Превосходно, — говорит папа. — У меня все.
Я удираю в свое потайное место. Лотти просит рассказать ей про Ханселя и Гретель. Это ее любимая сказка. В прошлый раз мы засунули Эльке и ее мерзких старых подружек в духовку. А сегодня сделаем так, чтобы они сначала чуть не умерли, — накормим их отравленным хлебом. А потом раздуем огонь так, чтобы духовка раскалилась докрасна. Шум от них, когда они застучат кулаками в дверку, — как грохот сковородки, когда Грет готовила «Яна в кармане». Она говорила, что это Ян пытается выбраться, пока не сварился заживо, но папа сказал, что это просто поддон от пудинга подпрыгивает на тагане. Когда все стихает, мы осторожно открываем дверку и видим там лишь обрывки жженой бумаги. Я швыряю их в воздух, и их слова уносит ветер.
Папа потом спрашивает меня про то, что ему доложила Эльке.
— Ты воруешь с кухни, Криста? — Я мотаю головой. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Не воровала? Хорошо. Теперь скажи: ты поцарапала Эльке?
Я делаю круглые глаза.
— Нет, папа.
— А плохие слова говорила? Она утверждает, что ты ее грубо обзывала.
— Как я ее грубо обзывала? — спрашиваю я с опаской. Но он не отвечает, и мне понятно, что ей не очень-то поверил. — Я ничего плохого не делала, папа. Это она вредничает.
— Пусть и так, — говорит папа. — Я бы хотел, чтобы ты извинилась перед Эльке за то, что огорчила ее. Пожалуйста. Ради меня.
Я хмурюсь и отвешиваю губу.
— Зачем?
— Затем, — отвечает он устало, — что мне нужно, чтобы она за тобой присматривала, пока я на работе.
— Почему я не могу ходить с тобой в лазарет?
— Не говори глупости, Криста. — Он достает бурый бумажный пакет. — Смотри, что я тебе принес — славную черемуху.
Папа угощает меня черемухой, когда я обещаю извиниться. Забираю Лотти в сад, и мы считаем там косточки и смотрим, как далеко я их могу плюнуть:
Эльке находит у меня в волосах колтун и дерет его расческой.
— Ай! Ай! Не надо, больно.
Она принимается плести мне косу и дергает так сильно, что у меня будто каждый волосок вытаскивают с корнем:
— Прекрати этот дурацкий ор, — шипит она мне в ухо, — иначе я тебе такое устрою — мало не покажется. — Она завязывает по красной ленте на каждой косе, сжав губы так, что рот у нее делается похожим на скрученный кончик колбасы, а затем убирает мне волосы с лица и закрепляет их заколками.
— Вынь их. Слишком туго.
— Оставь их в покое. Допивай молоко. Быстро. Мне недосуг все утро плясать тут вокруг тебя.
— Не буду. — Пихаю чашку, она заваливается, и я смотрю, как молоко течет по столу: широкая белая река, она уносит камни крошек и исчезает за край, как сливочный водопад. Следом катится чашка, подскакивает на линолеуме и разлетается на несколько осколков.
