— Ах ты маленькая… — Эльке заносит руку и шлепает меня по ноге так, что от ее пальцев остаются красные отпечатки. Я пытаюсь вспомнить грубые слова, которые Грет произносила себе под нос, когда гаснул огонь или не подходило тесто.
—
Эльке в бешенстве.
— Как ты меня назвала?
— Шлюха. Шлюха. Шлюха. Сука. Сука. Паскуда. — Прочесываю память — ищу слово, которое Грет кричала горничной из соседнего дома. —
Лицо у Эльке делается того же цвета, что и пролитое мной молоко. Теперь она хватает меня, вцепляется в плечо и разворачивает меня, чтобы всыпать десяток ударов мне по попе. Я машу руками, но они коротки, до Эльке не дотянуться, однако мне удается укусить ее за руку. Икаю и воплю от ярости, и мне вдруг нужно в туалет.
Но поздно — а мне все равно. Я все еще брыкаюсь и пытаюсь дать ей сдачи, а сики уже текут у меня по ногам.
Еще одна ведьма высовывает голову из-за двери.
— Все ли ладно, Эльке?
— Глянь, что она натворила! Посмотри на это безобразие. Еще и обмочилась. У мерзкой малявки не все дома. Ей место там, с остальными дикарями. — Она оборачивается ко мне: — Иди мойся, грязная тварь.
Лотти говорит, что надо найти папу, но ворота в зоопарк закрыты. Поскольку я засыпаю, спрятавшись в цветущем кусте красной смородины, Эльке добирается до папы первой. На сей раз лицо у него очень серьезное.
— Криста, Эльке говорит, что ты не извинилась, хотя мне обещала. Но, что еще хуже, сегодня утром ты намеренно разбила какую-то посуду. Мало того, — тут он отводит взгляд, и я понимаю, что будет дальше, — она сказала, что ты теперь нечиста в личных привычках. Это правда?
— Она кричала и била меня. — Я принимаюсь плакать, но сквозь пальцы подглядываю за ним. — Я не удержалась… я так испугалась, папа.
Глаза у папы округляются.
— Она тебя
— Много-много раз. — Я показываю ему отпечатки на ноге и объясняю, как мне теперь больно сидеть.
— А с чего все началось? Почему она кричала?
— Она хотела, чтоб я поторопилась, и я уронила чашку. Я н-н-нечаянно.
— Понятно.
Он супится, и я, обнаглев, добавляю:
— Терпеть не могу Эльке,
— Криста! — У папы потрясенный вид. — Ты где нахваталась таких грубостей? — Он ждет ответа, но я сжимаю губы и закрываю рот ладонью. — Могу лишь предположить, что ты подслушала, как между собой разговаривают мужчины. Я с ними потолкую. Эльке… не
Эльке выгоняют. Я прячусь за папой, но выглядываю, чтоб над ней посмеяться. Ранним утром он говорит, что я буду ходить с ним в лазарет, пока не найдут новую даму, за мной присматривать. Ни одна из местных женщин не годится. Он вздыхает над моими волосами и принимается плести их снова и снова, но косы у него выходят кривые и неодинаковые.
— Я хочу, чтобы меня заплетала Грет. Пошли за Грет.
— Грет сюда нельзя.
— Почему? Почему? — Пинаю ножку стола, еще и еще, и завтрак прыгает и звякает. Папина кофейная чашка валится на бок. — Хочу Грет. Хочу Грет.
— Хватит, — говорит он. — Продолжай в том же духе, и мне придется задуматься, уж не правду ли говорила Эльке. — Я тут же прекращаю и сую большой палец в рот. Он вздыхает. — Она права в одном. Ты слишком взрослая, чтобы так вот делать. Что в школе скажут?
— Не люблю школу. Не пойду.
— Пора тебе уже научиться делать, что тебе велят, Криста. Иди возьми книжку или что еще ты там хочешь.
Голос у него очень усталый, и я огорчаюсь, что он опять грустный, и потому собираюсь быстро. В лазарете интересно: все покрашено в белый, много запертых дверей, а откуда-то я слышу плач. Вот бы папа разрешил мне надеть форму медсестры и бинтовать людей. Но папа отводит меня в маленькую комнату с узкой кроватью, столом и стулом. В углу вместо туалета — ужасная эмалированная штука вроде ведра с крышкой.
— Будь здесь, пока я не вернусь, — говорит он.
— Но я хочу тебе помогать.
— Ты не можешь мне помогать, Криста. Никто не может. — Тут он опять моет руки без воды. — Пообещай, что будешь тут, пока я не вернусь. Обещаешь?
Киваю.
— Да, папа.
— Вот умница.
Я прижимаю ухо к дереву, слушаю, как стихают его шаги. Затем считаю до ста и лишь после этого приоткрываю дверь на щелочку. Сначала мимо пролетают медсестры, а потом двое тощих стариков в полосатых робах катят скрипучую тележку. Когда они уходят, я выбираюсь в коридор — посмотреть, чем занимается папа. Они тут, наверное, лечат и больных зверолюдей: откуда-то слышен ужасный шум, вроде кошек в конце зимы — Грет про такое говорила, что коты замышляют недоброе. Дверь, из-за которой шум, я не открываю — вдруг сбегут, а в других комнатах только пустые кровати. В конце коридора обнаруживаю кабинет, где папа сидит за столом и подписывает бумажки. Он подскакивает — с очень сердитым видом.
