Медсестра пытается меня поймать. Все еще крича, я ныряю ей под руку. Распахиваются двери. Выскакивает другая медсестра, хватает меня за платье. Ткань рвется, рукав от платья остается у нее в руке. И вот — папа, он моет руки, только почему-то красной краской. А кто-то внутри комнаты кричит на меня, кричит и кричит, только звук глухой, потому что на голове у того, кто кричит, одеяло. Красная краска капает папе на ботинки. А за ним другая медсестра держит что-то ужасное…
Грет открывает дверь, впускает холодный ночной воздух в кухню. Из своего тайника под столом я вижу громадную полную луну в море звезд. Грет машет на меня посудной тряпкой, и я быстро отскакиваю, чтоб не достала.
— Лучше делай, что тебе велят, и иди спать, а не то пожалеешь.
— Нет.
— Ладно, — говорит Грет бодро, — что ж, нет так нет. Что тут поделаешь.
— Папа говорит, не бывает никаких бабаек.
— Вот как? Он образованный человек, может, и прав. Нам с тобой осталось лишь подождать да поглядеть.
Начинается
Я высовываю голову.
— А что у Бабая в мешке?
— Ой, то да сё. — Она еще сколько-то мурлычет мелодию, а потом начинает по новой: — Вот он пляшет вокруг дома…
— Там еда?
— Он думает, что да. В основном — клочки да кусочки непослушных детишек, а иногда и целиком. Его еще прозывают
— Мне не страшно.
— Хорошо. — Грет пытается схватить меня, но я опять отползаю, прочь от ее руки, а она ходит вокруг стола и старается меня поймать. — Хочешь еще послушать про Детоглота?
— Нет.
— Люди говорят, он чудище с планеты Сатурн. Он темный, коренастый, нос у него крючком, а одет в длинное черное пальто. Нижняя губа у него такая здоровенная, что плюхает ему по груди. Ручищи длинные — чтобы просовывать в двери и забирать малышей. Давным-давно он натворил кое-что очень скверное…
— Что?
— Такое ужасное, что я тебе не скажу. Да и вообще забыла. Потому как чем бы оно там ни было,
— Что?
—
— Н-нет.
— А ты послушай хорошенько, еще слышно
Я взвизгиваю и съеживаюсь в самый маленький комочек, в какой могу, но Грет меня схватила, тащит ногами вперед на свет и отправляет к лестнице резким шлепком по заду.
Папа говорит, что нашел кому за мной днем приглядывать. Я очень крепко прижимаю к себе Лотти и молчу.
— Она пообещала научить тебя рукоделию. Шитью. Вязанию. — Он делает вид, что улыбается. — Мило, правда?
Теперь он не заставляет меня вынуть палец изо рта. Ломает рогалик на маленькие кусочки и до появления дамы выпивает четыре чашки кофе. Это очень старая ведьма, брови-гусеницы — та самая, что сидела в кухне в углу, когда я обожгла пальцы сливовым сиропом. Черный кот не с нею, но она сама вся в черном и принесла свою волшебную палку — опирается на нее, чтобы все думали, будто это клюка. Я пялюсь в пол.
— Поздоровайся с фрау Швиттер. — Папа подталкивает меня. — Криста, где твое воспитание? — Он виновато откашливается. — Боюсь, моя дочь сейчас отказывается разговаривать с кем бы то ни было.
Ведьма смеется.
— Я вырастила семерых детей и двенадцать внуков и чего только не повидала, герр доктор. — Она умолкает, но я чувствую, что она смотрит на меня. — Криста, тебя заколдовали, что ли?
Бросаю быстрый взгляд — и вижу, что глаза у нее маленькие и очень ярко-синие, они сияют среди морщин, как будто вообще не с этого лица. Зубы у нее странные: по одному длинному с каждой стороны, а между ними — немного. Как только папа уходит, она постукивает по мне своей палкой.
— Ну-ка. Скажи мне, Криста, как зовут твою куклу?
— Лотти.
